Huxleў
Автор: Huxleў
© Huxleў – альманах о философии, бизнесе, искусстве и науке.
Philosophy
5 мин. на чтение

Джорджо Агамбен. Цивилизация не будет прежней: что значит свидетельствовать о нашем замаскированном присутствии (Часть I)

Джорджо Агамбен. Цивилизация не будет прежней: что значит свидетельствовать о нашем замаскированном присутствии (Часть I)
Поделиться материалом

Джорджо Агамбен — выдающийся итальянский философ, 1942 г.р, ученик Хайдеггера и Беньямина, исследующий возможность новой метафизики в эпоху биополитики как нового тоталитаризма

«Что бы я ни делала, нет никакого смысла, если дом горит», — сказала Грета Тунберг. Но я бы добавил, что, когда в доме горит пожар, нужно вести себя как всегда, делать все аккуратно и точно, возможно, даже более сознательно — даже если этого никто не заметит. Может быть, жизнь исчезнет с лица земли, не останется воспоминаний о том, что было сделано – и хорошего, и плохого. Но единственное, что нам остается – продолжать делать то, что прежде и как прежде. Слишком поздно что-либо менять, время ушло.

«Что с тобой происходит – больше не твое дело». Об этом говорится в стихотворении Нины Кассиан. Как география страны, которую нужно покинуть навсегда – что нам она? Однако, как все происходящее вне нашего контроля повлияет на нас? Прямо сейчас, когда это больше не ваше дело, когда все кажется законченным, все в целом и каждый проявляются в своей истинной форме, и они каким-то образом трогают нас — такими, какие они есть, во всем своем великолепии и несчастье.

Я – философ и мне хорошо знакома ненужность и несвоевременность

Философия – что это для современного мира, как не мертвый язык? Джованни Пасколи пишет: «Язык поэтов — всегда мертвый язык, который используется для оживления мыслей». Философия и поэзия говорят на языке, который меньше, чем обычный язык, и, одновременно много шире, грандиозней его, и это определяет их ранг, их особую жизнеспособность.

Подумайте о мире, оцените его в горизонте мертвого языка, но кипящего жизнью, где нельзя изменить ни одной запятой. Продолжай говорить на этом языке сейчас, когда дом горит.

Какой дом горит? Страна, в которой мы живем – Европа? Целый мир? Может быть, дома, города уже сгорели, мы не знаем с какого момента, в единственном неизмеримом пожаре, которого мы якобы не видели. Только остатки стены, стена с фресками, кусок крыши, имена, многие имена, уже охваченные огнем.

Но мы их аккуратно покрываем белой штукатуркой и лживыми словами, чтобы они казались целыми. Мы живем в домах, в городах, сожженных сверху донизу, как будто они еще стоят. Люди притворяются, что живут там, и ходят по улицам, замаскированным среди руин, как будто это все еще знакомые районы прошлого. Теперь пламя изменило форму и природу, стало цифровым, невидимым и холодным, но именно поэтому оно стало еще ближе, оно приближается к нам и окружает нас каждую секунду.

Цивилизация тонет, но тонет и варварство – они тонут вместе, чтобы не подняться снова — это уже произошло, и историки обучены обозначать и датировать катастрофы.

Но как мы засвидетельствуем мир, который рушится, если у нас закрыты и завязаны глаза?

Что мы можем сказать о республике, которая рушится без понимания и гордости, в порочности и страхе? Слепота тем более безнадежна, поскольку потерпевшие кораблекрушение заявляют, что контролируют собственное крушение.

Как они клянутся, что технически все можно держать под контролем, не нужно нового бога и нового неба — только запреты, специалисты и врачи. Паника и подлость. Кем был бы Бог, к которому не обращены ни молитвы, ни жертвы? И что это за закон, не знающий ни императива, ни исполнения? И какое слово не обозначает и не упорядочивает, но фактически замирает в начале — даже перед лицом катастрофы?

Культура, современная культура, которая  не познает себя, а механически замечает в тусклом цифровом зеркале, в конце концов, лишается всякой жизни, стремится как можно больше контролировать свою гибель через постоянное чрезвычайное положение. С этой точки зрения можно увидеть тотальную мобилизацию, в которой еще Эрнст Юнгер увидел существенную черту нашего времени. Люди должны быть мобилизованы, они должны каждый момент ощущать чрезвычайное положение, которое регулируется до мельчайших деталей теми, кто имеет власть принимать решения.

Если раньше мобилизация была направлена ​​на сближение людей, то теперь она направлена ​​на изоляцию и дистанцирование их друг от друга

Как долго наш дом горит? С каких это пор началось его горение? Столетие назад, между 1914 и 1918 годами, в Европе определенно произошло нечто, бросившее все, казалось бы, живое и неповрежденное, в пламя и безумие; тридцать лет спустя огонь вспыхнул снова и с тех пор горит неумолимо, неумолимо, скрыто, тлеет под слоем пепла. Возможно, пожар начался намного раньше, когда слепое стремление человечества к спасению и прогрессу соединилось с силой огня и машин.

Все это известно и не нужно повторять. Скорее, нужно спросить: как мы можем продолжать жить и думать, когда все в огне? Что осталось нетронутым в середине или по краям костра? Как мы могли дышать посреди пламени? Что мы потеряли и за какие крушения — или мошенничество — цеплялись? Теперь, когда нет больше явного пламени, вернее, когда пламя стало цифровым, кто осмелится обнаружить реальность?

Я задаю этот вопрос и понимаю: мы утратили нечто стержневое в этом пожаре. Сгорел – и догорает – сам стержень цивилизации – мышление и высокая культура непрагматических ценностей. Остались власть и голая жизнь, жизнь, единственной целью которой остается механическое воспроизведение своих мертвых форм, жизнь как выживание, без мыслей, без ценностей.

А теперь власть любой ценой пытается захватить эту голую жизнь, которую она произвела, контролировать ее со всеми возможными мерами предосторожности — полицейскими, медицинскими и технологическими.

Править голой жизнью — безумие нашего времени

Люди, сведенные к своему чисто биологическому существованию, больше не люди, правительство людей и управление вещами рушатся.

Другой дом, в котором я никогда не смогу жить, но который является моим настоящим домом; другая жизнь, которой я не жил, когда думал, что живу ею; на другом языке я писал слог за слогом, но так и не смог на нем успешно произнести —  этот дом настолько мой, что я никогда не смогу владеть им. Когда мы думаем и говорим по отдельности, то мы думаем, что можем говорить, но забыли, что сказали ранее. В то время как поэзия и философия что-то говорят, они не забывают сказанное, они помнят, что говорят. Если мы не забываем говорить и не забываем о своей способности говорить, то мы свободнее, не ограничены вещами и правилами. Речь — это не инструмент, это наше лицо, открытость нашего существа. Лицо — это то, что делает нас людьми, у человека есть лицо, а не просто рот или выражение, потому что он живет открыто, потому что он обнажает себя и общается с другими именно лицом к лицу. Вот почему лицо — это место политики. Наше аполитичное время не хочет видеть собственное лицо, оно держит его на расстоянии, маскирует и прячет. Не должно быть лица, только цифры и цифры. Даже тиран теперь безликий.

Часть II

Giorgio Agamben Die Zivilisation wird nicht mehr dieselbe gewesen sein: Was es bedeutet, Zeugnis von unserer maskierten Gegenwart abzulegen
Neue Zürcher Zeitung, 28.10.2020
Вступая в клуб друзей Huxleў, Вы поддерживаете философию, науку и искусство
Поделиться материалом

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Получайте свежие статьи
Понравилась статья?Подпишитесь на обновления и моментально узнавайте о выходе новых материалов!
Уже уходите?Не забудьте подписаться на обновления и моментально узнавайте о выходе новых материалов!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: