Михаил Данилов
Liberal Arts
7 мин. на чтение

Годы Второй мировой: вспоминают дети войны (Часть I)

Годы Второй мировой: вспоминают дети войны (Часть I)
Поделиться материалом

Человечество даже в XXI веке не перестало воевать. Миллионы жизней и судеб попадают под удар этого жестокого и беспощадного потока, который влияет на историю стран и народов. Мы всегда помним о войне, мы внимательно изучаем ее, слушая воспоминания очевидцев. Надеемся, на то, чтобы это никогда и ни с кем не повторилось…

Публикуем воспоминания ветерана труда из Одессы, Данилова Михаила Ивановича, чье нелегкое детство пришлось на годы страшной Второй мировой войны. Память о его жизни живет в рукописях, копии которых, семья героя повествования предоставила редакции Huxleў.

Четвертая еврейская кровь*

Я — чистокровный еврей, Данилов Михаил Иванович, по национальности — русский. Родился в 1932 году в городе Минске. Месяц и дату своего рождения не знаю. Жили мы на улице Горького, 37 или 38, на втором этаже деревянного дома, в квартире номер 4.

Мой отец, Хаим Рабинович (год его рождения и отчество не помню) имел собственную лошадь. На этой лошади он возил всевозможный груз, но чаще — строительный мусор на свалку. Если по-одесски выражаться, то мой отец был настоящим биндюжником, а я — сын биндюжника.

Отец меня сильно любил. Когда он приходил с работы, чуть выпивший, то сажал меня к себе на колени и угощал конфетами, а я их с удовольствием ел. Отец часто брал меня в поездку на свалку. И по сей день, мусорная строительная свалка навевает на меня теплые воспоминания о далеком счастливом детстве.

Моя мать, Доба Рабинович, работала на кондитерской фабрике им. Розы Люксембург. Мой старший брат, Тывал Рабинович, кажется нигде не работал и не учился. Вероятно, мой старший брат был связан с уголовниками. Он часто уходил из дома и мы с мамой ходили и везде искали его, даже на кладбище. Моя сестра, Бронза Рабинович, была очень красива и имела много поклонников. Где она работала я не знаю, но деньги у нее в кармане были всегда. Младшую сестру звали Майя. И я, Борис Рабинович, был третьим ребенком в семье.

В нашей семье соблюдались некоторые религиозные ритуалы. Все мужчины нашей семьи были обрезаны, и на Песах мы кушали мацу. Но в синагогу не ходили, субботу не соблюдали, а работали как клятые, ради куска хлеба.

Постоянный страх голода, особенно в 1932-33-х годах, вынуждал мою семью нарушать заповедь Бога — не употреблять свинину. А жить нам хотелось, очень хотелось жить. И отец в конюшне, рядом с лошадью, держал в загородке пару свиней. И когда одна из свиней набирала вес, приходили какие-то дяденьки, резали свинью и разделывали тушу.

Мама на плите жарила большие куски мяса, вместе с салом. Дяденьки вместе с отцом пили водку и закусывали мясом, а захмелев, распевали хором унылые песни до позднего вечера. А остальные члены семьи просто ели мясо и запивали его ситром. Я и по сей день ем свинину, особенно сало, которое спасло меня от туберкулеза.

Иногда отец и мать пели вместе простую еврейскую песню, из которой я запомнил только несколько слов. Откуда они знали еврейскую песню — я не знаю, ведь дома мы всегда разговаривали на русском языке, выходит — мы были обрусевшими евреями.

Был солнечный воскресный день. Мы с отцом стояли на улице возле своего дома. И вдруг, ко мне подлетает пьяный мужик с криком: «Убью тебя, жидок!», — и полоснул меня ножом. Отец мощным ударом сбил пьяницу с ног и стал лупасить его ногами. Прохожие спасли пьяницу от избиения, оттащив моего отца от него. Я спросил отца: «Почему этот пьяный назвал меня жидком и еще хотел убить, хотя меня зовут Борисом?» Отец мне ответил: «Жидами нас обзывают только за то, что мы — евреи».

Так, из уст отца, в раннем возрасте, я узнал, что я еврей, которого все презирают, а за что, он мне так и не сказал. Много лет спустя я узнал, что причиной ненависти к евреям была религиозная нетерпимость. Так, на религиозной почве, от ножа антисемита, пролилась моя детская еврейская кровь, которая слилась с потоком четвертой еврейской крови.

22 июня 1941 года, в 4 часа утра, мой сладкий детский сон прерывают взрывы. Немецкие самолеты бомбят Минск. Мой город от бомбежки превратился в огромный костер.

Небесные вакуумные насосы втягивали дым и огонь горящего города. Вместе с огнем и дымом взмывали вверх и человеческие души. Бог впускал эти души из огненного ада в цветущий рай на вечные времена.

Когда бомбежка закончилась, оказалось, что ни одна бомба не попала в наш деревянный дом. Отец запряг лошадь в телегу и мы всей семьей стали грузить в нее вещи. Мы, как и все люди, уходили от немцев. Когда весь наш домашний скарб был погружен на телегу, мама спохватилась, что у нас нет хлеба. И она дала мне денег, чтобы я его купил. 

Хлебный магазин находился на другой улице и когда я подбежал к нему, его уже не было, только одни угли мерцали разными цветами. В этот момент снова налетели немецкие самолеты и начали бомбить город. Под взрывами немецких бомб я бежал к своему дому. А когда прибежал к нему, он горел, горели постройки нашего двора, все было в огне.

Я громко стал звать мать, отца, брата, сестер, но никто не отзывался на мой крик из-за этой огненной стены. Мои родители ждали, когда я вернусь и не выезжали со двора, в котором они и сгорели. Не стало у меня матери, отца, брата и сестер: их поглотило пламя войны. С оцепенением я смотрел на желтые языки пламени и слезы катились по моим щекам. Сколько времени я стоял и плакал по погибшей семье не помню, пока кто-то не взял меня за руку и не сказал: «Пойдем». И я пошел вместе с людским потоком на Восток.

Но у меня теплилась надежда, что я увижу свою семью, что они не сгорели, а остались живы, что они в этой колонне, уходящей от немцев. И я побежал вперед, спрашивая людей, не видели ли они лошадь с телегой с зеленой дугой. Но никто не видел такую телегу. Так, в возрасте 9-ти лет, война меня сделала круглым сиротой. Город остался далеко позади, а я все шел и спрашивал, не видел ли кто лошадь с телегой с зеленой дугой.

И вдруг, над разноцветной колонной, низко пронесся немецкий истребитель. Он летел настолько низко, что было видно улыбающееся лицо летчика и он еще махал нам рукой. Потом самолет развернулся и на бреющем полете стал стрелять из пулемета в безоружных людей. Колонна мгновенно рассыпалась и люди скатывались в придорожные канавы. Но многие оставались лежать неподвижно на серой дороге. Кровь убитых и раненных окрасила ее в красный цвет. Прилетели еще самолеты и расстреливали нас до самой темноты. Много людей убили улыбающиеся немецкие летчики на дороге, которая вела на Восток.

Я дошел до опушки леса, где стояла грузовая машина. В машине было полно людей, мест в ней не было. Одна женщина из машины посмотрела на меня и на мальчика моего возраста, выпрыгнула из кузова и посадила на свое место меня и этого мальчишку. Эта незнакомая женщина своим поступком спасла две детские души, а сама может погибла в немецкой оккупации. Мне уже 81 год, но я всю свою жизнь не забываю эту женщину и ее жертвенный подвиг. Я не знаю ее имени, я не помню ее лица, но я ей обязан своей жизнью.

Второй мальчик, которого эта женщина посадила в машину вместо себя, стал моим другом. На губе у него была болячка и я стал называть его «болячкой», а он меня — «черным». Эти клички были у нас и в детском доме.

Продолжение следует …

*Согласно расовому закону фашистской Германии от 1935 года: «Евреем является тот, кто в третьем поколении происходит как минимум от трёх чистокровных евреев — бабушек или дедушек».

 

Поделиться материалом

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Получайте свежие статьи

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: