ФИЛОСОФ АНАТОЛИЙ АХУТИН: об «интеллектуальном Франкенштейне», смерти субъекта и конце постмодерна

Анатолий Ахутин / YouTube

КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ

Имя: Анатолий Ахутин

Дата рождения: 11 сентября 1940 года

Профессия: философ, специалист в области истории науки, философии науки, истории философии, культурологии

Окажется ли провальным проект Бога под названием «человек»? Как установка на познание и могущество изменили мировую культуру? Способен ли человек превратиться в одну из деталей изобретенной им машины? Не может ли искусственный интеллект обладать признаками картезианского субъекта? Как постмодернистская Европа обнаружила значимость культурных различий?

Об этом и многом другом вы узнаете из эксклюзивного интервью философа Анатолия Ахутина нашему изданию. В предыдущем интервью мы говорили о своего рода войне «двух культур» — культуры, утверждающей человека в его достоинстве, и «культуры» нигилистической, это достоинство отрицающей. А если перевести это противостояние на язык науки и технологий? Ведь многим они представляются своего рода антитезой культуры…

Анатолий Ахутин: Предлагаю исходить из широкой трактовки понятия «культура», в которое включается и наука как ее часть. И тогда мы можем говорить еще об одном понятии — «культурная эпоха». Например, европейскую историю представим как ряд известных культурных эпох — Античность, Средневековье, Новое время, или Модерн. Культурная эпоха — это нечто целостное. И внутри этой целостности противопоставление науки и культуры выглядит абсурдным.

Например, Новое время — это «поворотное время» европейской культуры, важнейшим событием которого стала научная революция, рождение современной науки как таковой. И с самого начала она была не столько просто наукой, сколько цивилизаторской «науко-техникой». В ее философских основаниях мы можем различить три компонента: декартовские сомнения и основание научной методологии, но также и волю к техническому могуществу, которое, согласно Фрэнсису Бэкону, дает научное познание.

То, что мы называем техническим прогрессом, как раз и является процессом все более и более возрастающего человеческого могущества: мы летаем в космос, побеждаем ранее неисцелимые болезни, корректируем генетику животных и растений, и даже пытаемся создать искусственный интеллект, конкурирующий с нашим собственным. Результатом этой метафизической революции стало еще и третье событие: разделение мира на «естественный» (вне и независимо от человека) и человеческий, субъективный, гуманитарный.

Развитие — прогресс — пошло в основном по бэконовскому сценарию. Наука как форма сомнения нас вдохновляет намного меньше, чем рост могущества. А вот возникшая в Новое время связка научного познания с техническим могуществом преобразовала всю европейскую культуру, придав ей характер всемирной. Конечно, эта всемирность в первую очередь технологическая. Интернет, ИИ, смартфоны, компьютеры дотягиваются до конечных потребителей в самых отдаленных уголках мира, минуя культурные барьеры и политические разногласия. Символичны сами названия: «интер-нет», WWW — «всемирная паутина».

Также, начиная с Нового времени, мы получили разделение естественно-научной и гуманитарной сфер, чего ни Античность, ни Средние века не знали. Все, что относится к культуре, к нашей субъективности, — музеи, консерватории, литература, кино — все это называем культурой в собственном (узком) смысле. Именно ее, как правило, имеет в виду современный человек, когда произносит слово «культура». Но понимаем ли мы, что это за явление такое?

Раньше в рамках одной локации, например в храмовой литургии, мы имели все это в нерасчлененном единстве: архитектуру, пение, музыку, живопись, поэзию и философию — в формате богословия. Что изменилось? Если бы человек из Средних веков оказался в современном концертном зале, он бы решил, что его посетители сошли с ума: они не молятся, не участвуют в мистерии, а просто сидят и слушают музыку, которая пробуждает их сентиментальность. То же самое касается музеев и картинных галерей.

В нашем обществе эта «культура», сфера возвышенного и прекрасного, стала своего рода секулярной религией. В этой сфере человек отгораживается от научно-технического, политического, этического мира. В «храме» культуры он находит отвлеченный мир с извивами своей психологии, своих вкусов, своих биографий, путевых заметок, с досужими рефлексиями, авторскими фильмами, концертными залами, выставками, книжными фестивалями… Человеку так понятой «культуры» кажется, что «науко-техника», политика, этические катастрофы остаются за стенами. Ему трудно заметить, что стены эти насквозь проницаемы.

Сегодня мировые СМИ чуть ли не ежедневно отчитываются о новых успехах искусственного интеллекта. Между тем, еще у Декарта мы находим трактат «Человек», где речь идет о «человеке-машине». Просто потому, что научное — объективное, вне и независимое от человека — познание чего бы то ни было, в том числе и человека, может познать его, только представив как машину.

Задолго до наших времен Декарт задается вопросом: как отличить человека-робота от живого человека? То есть сама эта проблема была порождена логикой Модерна в самом его начале. Сегодня, когда мы разговариваем с искусственным интеллектом «на равных», она для нас по-прежнему актуальна. Напомню, что картезианская концепция предполагала, что субъект само-сознания и мышления — вещь «непротяженная» (бестелесная) — отделен от тела — вещи «протяженной». Однако то же сознание («душа»), взятое как предмет научного познания, должно быть представлено как объект, как машина.

Таков парадокс: ИИ замещает человека с мышлением и сознанием, а это замещение производит сам замещаемый субъект. Это значит: только там, где этот субъект картезианского сознания — до всяких ИИ — довел работу своего сознания и мышления до механического автоматизма, он может быть успешно заменен машиной. Как это и было на протяжении всей истории техники. Если ИИ пишет стихи, неотличимые от произведений поэтов, это говорит о том, что поэты заранее сделали свое искусство достаточно алгоритмичным.

Можно вспомнить роман М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818). Изобретатель вынужден был уничтожить свое создание, опасаясь страшных последствий его могущества. Так называемый ИИ часто внушает такой же страх своим создателям. Человек-изобретатель по-разному и всесторонне встраивается в мир своей техники, которую сам и создал.

Не окажется ли пророческим фильм Чарли Чаплина «Новые времена», в котором создавший технику человек встраивается в нее в качестве одной из деталей? Вступаем ли мы в мир постгуманизма, в мир киберлюдей и техногоминидов, неизвестно кем (чем) принятых решений?.. Словом, кто есть «кибернетес» (кормчий. — гр.) в нашем насквозь кибернетическом мире?

Когда говорят о «смерти субъекта», предполагается, что граница между субъектом и объектом больше не существует, поскольку человек не является уникальным индивидуумом и единственно возможным носителем личностного типа сознания. Но на самом деле мы имеем дело с тем же субъектом, просто в другом его качестве. Когда нам говорят «Бог умер» или «субъект умер», следует спросить: «Какой именно Бог, какой именно субъект?»

Например, когда я читаю книгу Томаса Манна, меня не интересует, кто такой Томас Манн, мне интересна жизнь Леверкюна или Иосифа, жизнь текста сама по себе. В этом смысле субъект Томас Манн, создавший эту книгу (то есть герой романа из серии «Жизнь замечательных людей»), для меня давно умер, а его текст продолжает жить без него.

Аналогия, надеюсь, понятна: может ли ИИ продолжить существование после смерти своего создателя? Техническое могущество, приобретенное человеком путем методического познания и претворения связанных сил природы в силы техники, — это все еще могущество только его — бэконианского и картезианского Субъекта. В ИИ он-субъект сталкивается с самим собой-объектом.

В любом случае мы с вами продолжаем жить в этой — науко-технической — парадигме, и она не завершена. Проблема ИИ — это уже не только философская проблема, а проблема выбора каждого. Ты можешь поступать так, как тебе подсказывает искусственный интеллект, твой духовник, политический лидер, харизматическая кинозвезда… В любом случае следует помнить о том, что это ты решил их послушаться, и за последствия своего поступка отвечать будешь именно ты.

По сравнению с эпохой Средних веков здесь ничего не изменилось. Ты пришел в храм, помолился, вступил в контакт с высшими силами, но персональной ответственности или вины это с тебя никоим образом не снимает. Разница лишь в том, что в современном мире вместо одного Бога мы получили целый сонм «богов», и все что-то советуют, диктуют, заставляют, убеждают… Они предоставляют массу предлогов, чтобы человек впал в иллюзию свободного выбора и отказался от собственного достоинства, но, в отличие от тоталитарных практик, сделал это добровольно.

Вы отказываетесь от достоинства, когда делегируете свое суверенное решение — рекламе, маркетингу, харизматическому лидеру или искусственному интеллекту, информационным трендам и популярным блогерам в социальных сетях. Таким образом эти два понятия — достоинство и ответственность — оказываются взаимосвязаны друг с другом. В «поворотные времена» эти основы нашей человечности проходят испытания на прочность. И мы не должны допустить, чтобы наше достоинство и ответственность сломались.

Huxley: Какая из культурных эпох лично вам мировоззренчески ближе?

А. А.: Современность. Потому что это эра, когда все предыдущие эпохи присутствуют тем или иным образом. Я занимаюсь философией, а в философии для меня нет прошлого. Это значит, что в моей мысли совершенно равноправно живут идеи Платона, Аристотеля, Аквината, Декарта, Лейбница… Философия — это все они вместе, а не какая-то «эксклюзивная» современная философская практика.

Вы знаете, что я принадлежал к «школе диалога» Владимира Библера, который развивал философию диалога и представление о философии как о диалоге культур, логических культур, то есть можно сказать — диалоге эпохальных разумов. Для него философия по определению есть только там, где некоторым образом присутствуют все философии.

И, стало быть, все культуры, независимо от того, в каких «точках» они начинались, не прекращают общаться друг с другом. Именно это общение и составляет существо современной культуры. Возможно, они общаются прямо сейчас, в каких-то своих скрытых от наших глаз тайных началах. Даже на постмодерн можно посмотреть через перспективу или отсутствие перспективы такого диалога.

Следует признать, что, так или иначе, постмодерн как культурная эпоха практически на сегодня завершился. Есть одно великое произведение, которое, на мой взгляд, воплощает все его достижения одновременно. Это «Европейский словарь философий: Лексикон непереводимостей» под редакцией Барбары Кассен. Это удивительный постмодернистский шедевр. Слова, которые, казалось бы, обозначают одни и те же понятия, на самом деле оказываются непереводимыми.

В «Словаре философий» они разрастаются, как грибница, — подобно ризоме Жиля Делеза: на английском, французском, украинском, русском, азербайджанском, санскрите… Если кратко подытожить, этот словарь дал окончательную философскую формулу постмодерна: мы видим то, что заняло место традиционных для европейской философии поисков единства, — различия оказались для нее не менее, а возможно, даже более значимы.

Европа предстала перед нами как удивительный поликультурный феномен. Здесь, помимо христианской, развивалась арабская культура. Здесь существовали культурные эпохи, не сводимые друг к другу, такие как Античность и Средневековье. Новое время, о котором мы говорили выше, — это тоже совершенно иная эпоха, которая находится с миром и человеком в особых отношениях. Она изобретает идею прогресса, которая была неизвестна предшествующим культурным эпохам. То есть там, где раньше виделись непрерывность и неразложимое единство, постмодернизм обнаружил значительно более сложные отношения. И все же постмодернизм закончился.

Это произошло ровно тогда, когда мы попали, грубо говоря, из «теории» в «практику» — в ситуацию «поля боя», в которой постмодернисту мыслить очень некомфортно. Здесь начинают работать другие философские импульсы. Достоинство и ответственность, участие и поступок — это, увы, не тема постмодернизма.

Причем эти темы сейчас чрезвычайно масштабируются, потому что человечество живет не просто в разных странах и культурах, а на единой для всех и не такой уж большой территории земного шара. Хотим мы или нет, но по факту технологически, энергетически, финансово, информационно мы все уже связаны воедино. Это требует представления о некой новой цельности, новой философичности, ориентированной на переосмысление «первооснов» и «первоначал».

Мы вынуждены возвращаться к ним, потому что нигилизму, сталкивающему нас в пропасть «ничто», нужно противопоставить «нечто». Почему противоборство «ничто» и «нечто» философски значимо? На язык теологии этот вопрос можно перевести так: может ли вообще случиться, что проект сотворенного Богом человеческого мира окажется провальным? Мы знаем, что однажды Бог стер с лица земли практически все человечество, наслав на него потоп. Спаслись только обитатели Ноева ковчега. Это уже случилось однажды — и кто даст гарантию, что завтра нечто подобное не повторится?

Необязательно каким-нибудь мистико-эсхатологическим способом. Ликвидацию человечества может начать любое случайное космическое, тектоническое или климатическое событие. Как нам существовать в бесконечной Вселенной, для которой наше исчезновение вообще не будет нести никаких последствий? Как нам существовать в глобальном мире — не только в смысле научно-техническом, но и культурном? Потому что каждая культура — это разные, экзистенциально и разумно состоятельные способы человека быть человеком.

Huxley: Анатолий Валерианович, дайте совет: как в эти непростые «поворотные времена» остаться человеком?

А. А.: Знать бы, что это значит. В человеке ведь есть все. Он может быть таким, как российские палачи со своими пыточными шокерами и пакетами на голову, а может быть таким, как несломленный ими Игорь Козловский. Тут работает простой завет врачей: не навреди. Ни другим, ни себе.

Лучше подумать о том, что я тут всячески подчеркивал, — о понятии достоинства. Мне уже 85 лет, и я знаю, что сохранить достоинство, то есть то, что некогда именовалось честью, что коренится в твоей неотъемлемой свободе, а именно — ответственное авторство своего бытия, — в человеческом мире действительно очень непросто. Могу сказать только одно: не стоит рассчитывать только на себя.

Никто не знает своих сил, да и сломать тебя — много усилий не надо. Но вот я нахожу сообщество, для которого достоинство человека — не пустой звук, сообщество, которое создается в событии, справедливо названном им «революцией достоинства», сообщество, для которого борьба за свое достоинство имеет экзистенциальную силу (то есть «быть или не быть»). Хорошо, если повезет присоединиться к нему, быть солидарным с ним во что бы то ни стало.

Ну и, наконец, не стоит уклоняться от ответственности, дескать «от меня ничего не зависит, оно само как-нибудь в конечном счете образуется». Нет, здесь все зависит только от каждого из нас. Никакие сверхъестественные силы не обязаны автоматически нас спасать. Никаких естественных сил справедливости, гуманизма и доброты в природе не существует. Но даже если они и существуют, они не сделают ничего помимо нашего разума, воли и усилий.