ОРГАНИЗОВАННОЕ ЛИЦЕМЕРИЕ: Запад, Украина и уроки Глобального Юга
Источник фото: citygov.com
В 2012 году я пребывал в полной иллюзии в отношении Запада. Нет, я, разумеется, понимал, что Запад неидеален, что мышление там в упадке и прочее. Но я не допускал мысли, что за фасадом западной бюрократии кроется не слепота, не провалы в стратегии, а самый что ни на есть циничный расчет «реалполитики», абсолютный разрыв между декларируемыми ценностями и реальностью. Не случайный, по несовершенству, а вполне сознательный разрыв. Есть два способа быть безжалостным. Первый — открытый: сила объявляет себя силой, интерес — интересом, и с ними можно торговаться, потому что известно, чего они хотят. Второй — сокрытый: сила объявляет себя моралью, интерес — универсальной ценностью, и торговаться с ними невозможно, потому что любой их ход заранее освящен. Лицемерие — это не наличие интересов. Лицемерие — это зазор между декларируемым и практикуемым, и когда этот зазор становится не случайным сбоем, а рабочим методом системы, мы имеем дело не с человеческой слабостью, а с политической технологией.
Эта статья о том, как названная технология применяется к Украине, о том, что она не нова и что ее механику давно и подробно описали на материале Африки, Индии и Латинской Америки, и о том, почему в сложившейся геополитической конфигурации реалистичный взгляд на Китай — не как на ангела, а как на предсказуемого прагматика — является для Украины не реакцией на безнадежность, а трезвостью мышления. Мой тезис намеренно жесток: коллективный Запад, риторически предельно солидарный с Украиной, на практике использует инструментарий, отработанный на бывших колониях, — и делает это не вопреки своим правилам, а посредством этих правил. Украине стоит прочесть предупреждение, написанное для нее историей Глобального Юга, пока это предупреждение не стало ее биографией.
АНАТОМИЯ ЛИЦЕМЕРИЯ: ЗАЗОР КАК МЕТОД
Н
ачнем с теории, потому что без нее разговор о «двойных стандартах» вырождается в обмен обидами. Стивен Краснер, стэнфордский классик теории международных отношений, дал явлению строгое имя: organized hypocrisy — «организованное лицемерие». В книге Sovereignty: Organized Hypocrisy (Princeton University Press, 1999) Краснер показал, что вестфальский суверенитет — краеугольная норма международного порядка — систематически нарушался самими его гарантами на протяжении всей истории системы: сильные государства провозглашали норму и отступали от нее всякий раз, когда того требовал интерес. Ключевой вывод Краснера радикален: нарушение нормы не есть аномалия системы — оно встроено в систему как ее рабочий режим. Норма существует для слабых; изъятие из нормы — привилегия сильных.
Современный извод этой конструкции — формула rules-based international order («порядок, основанный на правилах»). Обратим внимание: не «на международном праве» (international law), корпус которого кодифицирован, подсуден и является единым для всех, а именно «на правилах» — субстанции нигде не собранной, нигде не подписанной и потому определяемой ситуативно тем, кто сильнее. Международное право запрещает агрессию и Соединенным Штатам в Ираке (2003), и России в Украине (2022) одинаковой буквой. «Правила» же устроены иначе: они гибки там, где действует их автор, и тверды там, где действует его конкурент. Джон Миршаймер, ведущий представитель школы офензивного реализма, в книге The Great Delusion: Liberal Dreams and International Realities (Yale University Press, 2018) описал эту двухслойность как структурное свойство «либеральной гегемонии»: держава, искренне отождествляющая свои интересы с универсальным благом, лжет прежде всего самой себе — и потому не способна заметить момент, когда ее ценности становятся инструментом удовлетворения ее аппетитов. Сингапурский дипломат и мыслитель Кишор Махбубани (Has the West Lost It?, Penguin, 2018) добавляет к этому взгляд извне западного мира: миллиарды людей Азии и Африки видят не «порядок, основанный на правилах», а порядок, основанный на исключениях, — и делают выводы.
Проповедь свободной торговли сочетается с аграрным протекционизмом; проповедь прав человека — с союзами с удобными автократиями; проповедь суверенитета — с интервенциями. Важно понять: перечисленное — не список грехов, который можно отмолить реформами. Это, по Краснеру, конституция системы. И тогда вопрос для Украины звучит так: что происходит со страной, которая принимает риторический слой этой системы за ее операционную реальность? Отдельного слова заслуживает прогрессистский, «левый» извод западной риторики — язык ценностей, инклюзии, деколонизации и всечеловеческой эмпатии, доминирующий в академиях, медиа и брюссельских коридорах. Парадокс в том, что именно этот словарь, генеалогически восходящий к антиколониальной критике, сегодня обслуживает вполне неоколониальную практику: разговор о «европейских ценностях» ведется с Украиной ровно в те недели, когда ее зерно высыпают из вагонов на польской границе, а ее водители застревают в многодневных очередях.
Морализирующий язык выполняет здесь классическую идеологическую функцию в точном, альтюссеровском смысле: он не описывает практику, а маскирует ее, производя у говорящего чистую совесть, а у слушающего — чувство вины за недостаточную благодарность. Показательно и то, что заметная часть западных левых интеллектуалов, десятилетиями оттачивавших критику империализма, применительно к Украине совершила изящный кульбит: империализмом было объявлено сопротивление империи, а жертве предложено «понять озабоченности» агрессора. Психоаналитик узнает в этой фигуре классическую рационализацию, историк — старую как мир солидарность метрополий поверх голов периферии.
БЮРОКРАТИЯ КАК ОРУЖИЕ: УКРАИНСКИЙ СЛУЧАЙ
Ответ на поставленный вопрос Украина получает с 2022 года в режиме полевого эксперимента. Риторический слой известен: «мы с вами столько, сколько потребуется», «Украина — это Европа», «ваша борьба — наша борьба». Операционный слой удобнее всего рассмотреть на трех сюжетах: зерно, граница, членство. Сюжет первый — зерновой. Весной 2023 года, когда морской экспорт Украины душила российская блокада, Польша, Венгрия, Словакия и Болгария в одностороннем порядке запретили импорт украинского зерна — при том, что торговая политика является исключительной компетенцией Брюсселя и односторонние запреты прямо нарушают договоры ЕС, что признавали и европейские аналитики (Bruegel, сентябрь 2023). Еврокомиссия вместо защиты собственного права легализовала произошедшее задним числом: в мае 2023 года были введены «исключительные и временные превентивные меры», запретившие продажу украинской пшеницы, кукурузы, рапса и подсолнечника в пяти приграничных странах. Когда 15 сентября 2023 года Комиссия отказалась продлевать режим, Польша, Венгрия и Словакия немедленно восстановили запреты уже на национальном уровне — и Украина была вынуждена подать иски в ВТО против стран, называющих себя ее ближайшими союзниками. Президент Зеленский с трибуны ООН заметил тогда, что некоторые в Европе разыгрывают солидарность как политический театр. Показательна и экономическая подкладка: Брюссель дважды находил деньги — 56,3 млн и затем 100 млн евро — на компенсации собственным фермерам, пострадавшим от украинского импорта; скорость изыскания этих денег разительно контрастирует со скоростью любых решений в пользу Киева.
Сюжет второй — пограничный. С ноября 2023 года польские перевозчики, а затем и фермеры регулярно блокировали пункты пропуска на украинской границе, требуя восстановить довоенную разрешительную систему для украинских грузовиков. Очереди растягивались на десятки километров, на украинской стороне скапливалось до девяти с лишним тысяч фур, в очередях умерли трое украинских водителей. Экономический эффект был немедленным: только за ноябрь 2023 года Украина потеряла порядка 160 млн долларов экспорта, импорт просел на 700 млн долларов, экспорт через четыре заблокированных перехода упал на 40 %, а бюджет недосчитался 9,3 млрд гривен таможенных платежей. Благотворительные фонды сообщали, что на границе застряли сотни пикапов для эвакуации раненых, а поставки дронов на фронт задерживались на две-три недели — с прямой ценой в человеческих жизнях. Все это происходило не в стране-противнике, а в государстве, чья риторика солидарности с Украиной была громче всех в Европе. И вот квинтэссенция жанра: министр сельского хозяйства Польши публично заявил, что Польша не согласится на членство Украины в ЕС, если на ее агропродукцию не будут наложены ограничения, — солидарность, обусловленная устранением конкурента.
Сюжет третий — интеграционный, и он самый выразительный, потому что демонстрирует оружие в его чистом виде: процедуру. Украина подала заявку на членство в ЕС 28 февраля 2022 года, на четвертый день полномасштабного вторжения, статус кандидата получила в июне 2022-го, решение об открытии переговоров — в декабре 2023-го (Виктор Орбан тогда вышел из зала, чтобы формально не голосовать), переговоры открыты в июне 2024-го. К 30 сентября 2025 года Украина завершила скрининг законодательства по всем 33 главам — по оценке самой Еврокомиссии, быстрее любой страны-кандидата в истории расширения. Результат: ни один переговорный кластер формально не открыт. Причина: вето Венгрии — одной страны из двадцати семи, легитимировавшей свою позицию «референдумом» с заранее известным итогом в 95 % против. Полный путь к членству требует порядка ста пятидесяти единогласных решений действующих членов — сто пятьдесят точек, в каждой из которых любая страна может конвертировать украинский вопрос в разменную монету собственного торга с Брюсселем. Декабрьский (2025) «обходной маневр» с неформальной технической работой по кластерам лишь подчеркивает диагноз: система способна имитировать движение, но не способна гарантировать результат, и канцлер Германии Мерц публично сомневается в членстве Украины даже к 2034 году. Заметим главное: ни в одном из трех сюжетов Запад не нарушил ни одной собственной процедуры. Блокада границы — свобода собраний; зерновое эмбарго — защита внутреннего рынка; вето — законное право члена Союза. Оружие и не должно нарушать правила: оно из правил сделано.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ С ЮГА: КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ ДО УКРАИНЫ
Украинскому читателю легко счесть описанное досадной спецификой военного времени. История мировой периферии свидетельствует об обратном: перед нами не эксцесс, а канон. Его академическое описание насчитывает полвека и принадлежит не маргиналам, а классикам — в диапазоне от гайанского историка до нобелевского лауреата и бывшего главного экономиста Всемирного банка. Уолтер Родни в классической работе How Europe Underdeveloped Africa (1972) показал, что «отсталость» Африки — не исходное состояние, а произведенный результат: континент был встроен в мировую экономику как поставщик сырья и рынок сбыта, и сама структура этой встроенности воспроизводила зависимость после формальной деколонизации. Родни ввел принципиальное различение: развитие и недоразвитие — не две ступени одной лестницы, а две стороны одного процесса, одно оплачивает другое.
Кембриджский экономист Ха Джун Чанг в книге Kicking Away the Ladder: Development Strategy in Historical Perspective (Anthem Press, 2002) документировал вторую часть механизма: все без исключения нынешние богатые страны — Британия, США, Германия, Япония — поднялись на жестком протекционизме, промышленных субсидиях и копировании чужих технологий, после чего потребовали от догоняющих стран свободной торговли, защиты интеллектуальной собственности и открытых рынков, то есть отбросили лестницу, по которой взобрались сами. Название книги стало формулой эпохи. Украинский агроэкспорт, встречающий эмбарго у ворот «общего рынка», — хрестоматийная иллюстрация к мнению Чанга: свободная торговля свята ровно до момента, когда конкурентоспособным оказывается не тот, кто надо.
Индийский случай добавляет к африканскому важнейшую деталь: жертвой описываемого механизма может стать не «отсталая» окраина, а развитая цивилизация. К моменту прихода Ост-Индской компании Индия, по расчетам экономических историков (Ангус Мэддисон, The World Economy: A Millennial Perspective, OECD, 2001), производила около четверти мирового ВВП, к уходу британцев ее доля сократилась до нескольких процентов. Еще в 1901 году Дадабхай Наороджи в работе Poverty and Un-British Rule in India сформулировал «теорию выкачивания» (drain theory): систематический некомпенсируемый трансфер индийского продукта в метрополию, оформленный — подчеркнем — безукоризненно легально: налогами, «внутренними платежами» (Home Charges), тарифной асимметрией, при которой британский текстиль входил в Индию беспошлинно, а индийский в Британию — под запретительным тарифом.
Современный итог этой линии подвел Шаши Тарур в книге Inglorious Empire: What the British Did to India (Hurst, 2017), а экономист Утса Патнаик оценила совокупный «дренаж» за два столетия в десятки триллионов долларов в нынешних ценах. И все это время колониальная администрация искренне описывала себя языком цивилизаторской миссии, попечительства и «бремени белого человека» — риторика опеки, оформляющая практику изъятия, — константа жанра, и украинскому уху, привыкающему к словарю «поддержки» и «наставничества», полезно знать ее родословную.
Третий свидетель — изнутри системы. Джозеф Стиглиц, нобелевский лауреат и в прошлом главный экономист Всемирного банка, в книге Globalization and Its Discontents (W. W. Norton, 2002) описал практику МВФ и «Вашингтонского консенсуса» в 1980–1990-е: универсальный пакет из бюджетной аскезы, высоких ставок, приватизации и либерализации капитального счета, навязываемый странам, лишенным переговорной позиции, — поскольку деньги были нужны им отчаянно, выбора «не подписывать» не существовало. Итоги известны: «потерянное десятилетие» Латинской Америки, стагнация значительной части Африки, а в ряде стран, проходивших структурную перестройку, — рост детской смертности и недоедания, вынудивший ЮНИСЕФ требовать «перестройки с человеческим лицом». Стиглиц зафиксировал и главное лицемерие жанра: когда навязанная политика проваливалась, вина неизменно возлагалась на пациента — «недостаточно серьезно проводил реформы».
Теперь я просто перенесу эту схему на Украину. Страна ведет войну на кредиты, условия которых пишутся кредитором; ее реформы оцениваются внешними институциями, чьи критерии могут ужесточаться бессрочно; ее рынок должен быть открыт, тогда как встречный рынок закрывается эмбарго; ее ключевые активы — земля, недра, инфраструктура — уже сегодня являются предметом внешнего аппетита. Первый американский проект «минерального соглашения» (февраль 2025 года) требовал от Киева фактически 500 млрд долларов «возмещения» за уже оказанную помощь и широчайших прав США на украинские ресурсы; аналитики Фонда Карнеги прямо сравнили те условия с репарациями, наложенными на Германию после Первой мировой войны, — с той разницей, что Германия была агрессором, а Украина — жертва агрессии.
Подписанная 30 апреля 2025 года финальная версия несравненно мягче (Украина сохранила собственность на недра, «возмещение» прошлой помощи исчезло), но сам вектор первой редакции — бесценное свидетельство: так партнер не пишет даже черновиков, так пишет метрополия, уверенная, что у контрагента нет выбора. Добавим, что и в финальной конструкции ключевые комитеты совместного фонда имеют американское большинство — три к двум, а само товарищество учреждено по праву штата Делавэр. Уроки Аккры, Буэнос-Айреса и Джакарты адресованы Киеву напрямую: неравная зависимость не смягчается риторикой семьи — она ею оформляется.
СЕРЫЙ БУФЕР: ФУНКЦИЯ УКРАИНЫ В ЗАПАДНОЙ ОПТИКЕ
Я задам неудобный вопрос: какова функция Украины в стратегической оптике Запада? Риторический ответ известен — «форпост свободы». Операционный ответ читается в структуре принимаемых решений, и он иной: Украина функциональна как буфер — зона, в которой конкурент Запада (Россия) связывается, истощается и сдерживается, при этом сама зона не должна ни проиграть (обвал фронта обесценил бы вложения и создал бы прямую угрозу НАТО), ни выиграть (решительная победа потребовала бы уровня вооружений и гарантий, эскалационные риски которых Запад все четыре года последовательно отказывается принимать). Отсюда — вся феноменология «слишком мало и слишком поздно»: каждая система вооружений (танки, дальнобойные ракеты, авиация) проходила один и тот же цикл «невозможно — обсуждаем — поставляем в гомеопатических дозах», растянутый на месяцы, каждый из которых оплачивался украинскими жизнями.
Джон Миршаймер — автор, с чьими выводами о причинах войны можно и нужно спорить, — тем не менее точен в описании самой логики: великие державы мыслят буферными зонами, и судьба буфера определяется не его собственными устремлениями, а балансом издержек его патронов. Показательна и финансовая арифметика статуса: значительная часть западной «помощи» юридически является кредитами либо расходами на собственный ВПК стран-доноров; президент США публично оценивал американскую помощь в 300 млрд долларов, тогда как Кильский институт мировой экономики документировал порядка 134 млрд на середину 2025 года, — и именно завышенная цифра легла в основу требования «вернуть» ресурсами. Буфер, таким образом, еще и должен остаться. Ту же логику обнажает сюжет с замороженными российскими активами. С 2022 года в западных юрисдикциях — прежде всего в бельгийском депозитарии Euroclear — обездвижено порядка двухсот с лишним миллиардов евро суверенных резервов агрессора.
Казалось бы, вот бесспорный, юридически чистый источник финансирования обороны и восстановления жертвы: агрессор платит. Однако конфискация основной суммы четвертый год блокируется — со ссылками на святость права собственности, стабильность евро как резервной валюты и риски для «инвестиционного климата». Вместо нее изобретаются паллиативы: в 2024 году G7 согласовала кредит в 50 млрд долларов под будущие доходы от этих активов — то есть Украине предложено взять в долг проценты с денег ее же агрессора, оставив тому неприкосновенным тело капитала. Сопоставим два факта: право собственности российского Центробанка охраняется со щепетильностью, которой не удостоилась ни одна украинская просьба, украинские же недра в первом американском проекте минерального соглашения предполагалось обременить на 500 млрд — без всякой щепетильности.
Собственность агрессора священна; собственность жертвы — предмет переговоров. Трудно вообразить более наглядную гравюру к трактату Краснера. Существенно, что буферный статус не отменяется даже интеграционной перспективой — он в нее встраивается. Членство в ЕС, как мы видели, отодвинуто за горизонт десятилетия и обставлено ста пятьюдесятью правами вето, членство в НАТО снято с повестки самими союзниками. Украине предлагается длительное пребывание в сером статусе: достаточно европейском, чтобы воевать за европейскую безопасность, и недостаточно европейском, чтобы пользоваться ее гарантиями. Это не заговор — это равновесие интересов, и именно поэтому оно так устойчиво.
КИТАЙ: НЕ АНГЕЛ, А ПРАГМАТИК
Здесь необходимо предельно четко определить тезис, чтобы не подставить его под легкое опровержение. Тезис не в том, что Китай — друг Украины: у государств не бывает друзей. Тезис не в том, что Китай безгрешен: перечень претензий к Пекину реален, и их можно ему предъявить в рамках дипломатических норм. Тезис в другом: из всех великих держав Китай — единственная, чей интерес к Украине структурно связан с ее стабильностью и субъектностью, а не с ее функцией буфера, и ее политический язык — язык интереса, а не миссии — делает ее читаемым и, следовательно, договороспособным контрагентом. С прагматиком можно заключить контракт. С циником-моралистом контракт невозможен, ибо неизвестно, которая из двух его личин будет этот контракт исполнять. Я начну с материи интереса. С 2019 года Китай, потеснив Россию, стал крупнейшим торговым партнером Украины; в 2021 году двусторонний товарооборот достиг 18,97 млрд долларов, а украинский экспорт в КНР — 8 млрд. Украина вошла в инициативу «Пояс и путь» в 2017 году; в 2018-м в Киеве открылся торгово-инвестиционный центр инициативы; в 2020-м пошли первые контейнерные поезда из Китая в Киев.
Китайская государственная COFCO вложила 50 млн долларов в перевалочные мощности Мариуполя, китайские подрядчики углубляли порты Южный и Черноморск. Ключевой товар — продовольствие: начав закупки украинской кукурузы в 2013 году, Китай к 2019-му получал из Украины 80 % своего кукурузного импорта, украинские поставки выросли с 26 млн долларов (2013) до 896 млн (2019) — зеркально падению американских с 847 до 75 млн на фоне торговой войны США и КНР. Иными словами, Украина для Китая — элемент продовольственной безопасности полуторамиллиардной страны и сухопутный коридор в Европу. Обе функции требуют одного: стабильной, целостной, транзитоспособной Украины. Хаос на Черном море, минные поля на месте портов и серая зона на месте государства обесценивают китайские вложения и китайскую логистику. Западная буферная логика, как мы видели, устроена противоположно: буфер тем полезнее, чем дольше он горит на медленном огне. Дипломатическое поведение Пекина в войне выдержано в той же грамматике интереса. Китай не признал аннексии украинских территорий — ни Крыма в 2014-м, ни областей в 2022-м: прецедент перекройки границ смертельно опасен для державы с собственными Тайванем, Тибетом и Синьцзяном.
Его «Позиция по политическому урегулированию украинского кризиса» (февраль 2023 года) первым же пунктом ставит уважение суверенитета и территориальной целостности всех стран, а отдельными пунктами — недопустимость применения ядерного оружия и защиту зерновых коридоров: каждый пункт при желании читается как опись китайских интересов (нераспространение прецедента сецессии, ненарушение табу, продовольственные потоки), и именно поэтому каждому пункту можно верить. Совместная китайско-бразильская инициатива 2024 года о принципах деэскалации выдержана в том же ключе. Это дипломатия скупая, без объятий и клятв, — но вспомним, что клятвы Украина уже получала: Будапештский меморандум 1994 года был подписан как раз держателями высоких ценностей, и цена тех подписей ныне общеизвестна. Непроизнесенное обещание невозможно нарушить, произнесенное и нарушенное — развращает саму ткань договороспособности.
Теперь — о претензиях, и их необходимо честно озвучить. Первое: в феврале 2022 года, за двадцать дней до вторжения, Пекин подписал с Москвой декларацию о партнерстве «без ограничений» и с тех пор удерживает позицию, которую в Киеве горько называют «пророссийским нейтралитетом»; украинские официальные лица заявляли о критической роли китайских компонентов двойного назначения в российском военном производстве. Второе: казус «Мотор Сичи». Компания Skyrizon, с 2016–2017 годов покупающая контроль над запорожским производителем авиадвигателей, в январе 2021-го попала под американские, а затем и украинские санкции; в марте 2021 года СНБО вернул предприятие в госсобственность, и китайские инвесторы обратились в Постоянную палату третейского суда в Гааге, требуя от Украины 4,5 млрд долларов за нарушение двустороннего инвестиционного соглашения 1992 года. Спор реален, сумма чувствительна, осадок в Пекине весьма существенен. Но давайте посмотрим на значение обоих сюжетов — они работают на тезис, а не против него.
«Мотор Сич» — конфликт коммерческий: о деньгах, акциях и юрисдикциях, разрешаемый в арбитраже по писаным правилам; примечательно, что сам сюжет был запущен давлением Вашингтона, потребовавшего сорвать сделку, — то есть и здесь Украина платила по счетам чужого противостояния. Партнерство же Пекина с Москвой — классический реалполитик без ценностной драпировки: Китай не объяснял его защитой демократии или «русского мира», не обещал Украине быть с ней «столько, сколько потребуется», и потому не нарушил ни одного данного Киеву обещания — за отсутствием таковых. Да, у Китая есть собственный риторический слой — «сообщество единой судьбы человечества», «взаимовыгодное сотрудничество», — и зазор между словом и делом случается и у него. Но этот зазор узок и коммерчески предсказуем, он не носит цивилизационно-мессианского характера. Китай не бомбит во имя прав человека и не оформляет аппетит как опеку. Различие здесь не в степени, а в типе: аморальность прагматика исчислима и потому страхуема; мораль гегемона неисчислима, ибо активируется избирательно. Макиавелли, как известно, честнее Тартюфа.
Мой практический вывод осторожен и оттого прочен. Речь не о «развороте на Восток» и не о смене сюзерена — сменить одну асимметрию на другую значило бы не выучить урок, а пересдать его. Речь о том, что в мире, где главный «партнер» удерживает тебя в статусе буфера, единственной державой, чей рациональный интерес совпадает с твоим существованием в качестве стабильного, целостного и торгующего государства, оказывается Китай и никто иной — и не использовать этот интерес как противовес, как переговорный рычаг и как страховку от монопольной зависимости было бы стратегической слепотой. Прагматический союзник — не тот, кто тебя любит. Это тот, кому ты выгоден живым. По этому критерию — единственному, который история международных отношений признает твердой валютой, — Китай выдерживает проверку, которую коллективный Запад, при всей искренности его деклараций, проваливает пятый год подряд.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Подведу итог. Первое: лицемерие Запада — не моральный упрек, а аналитическая категория, описанная в академическом мейнстриме от Краснера до Стиглица; его существо — конституциональный зазор между универсалистской риторикой и партикулярной практикой. Второе: применительно к Украине этот зазор реализуется не нарушением правил, а самими правилами — эмбарго, блокадами, вето, процедурой; бюрократия и есть оружие, и его главное свойство — юридическая безупречность каждого выстрела. Третье: опыт Африки, Индии и Латинской Америки — не чужая история, а методическое пособие, по которому Украину уже ведут: кредитная зависимость, внешняя оценка реформ, аппетит к ресурсам, вечная прихожая интеграции. Четвертое: в этой конфигурации Китай — не ангел, не друг и не спаситель, но единственный крупный игрок, структурно заинтересованный в украинской стабильности, а не в украинском горении, и трезвое использование этого интереса — признак не наивности, а взросления.
Народам, как и людям, свойственно взрослеть через разочарование. Разочарование — болезненный, но точный инструмент: оно снимает чары (dis-incanto) и возвращает ясность зрения, а значит, и способность действовать. Украина сполна выпила сладкой отравы из чаши «Двери ЕС и НАТО открыты!» и заплатила за свое прозрение цену, которую не выставляли еще ни одному европейскому народу в XXI веке. Было бы непростительно, оплатив его такой ценой, продолжать смотреть на мир глазами чужой, насквозь лживой и циничной проповеди. Реальность такова: «приглашение» в ЕС и НАТО для Украины с самого начала — не более чем морковка перед носом ослика, идея о Западе как обетованной стране «кисельных берегов и молочных рек» — токсичный и парализующий Украину миф. Пока есть время это осознать и сделать радикальные выводы. Но время это стремительно уходит.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
