ПУСТОТА НА МЕСТЕ НЕБА: кризис смысла в современной цивилизации

Photo by Giorgio Trovato on Unsplash

Современный человек живет дольше, безопаснее и свободнее, чем любой из его предков. Он может выбрать профессию, веру, партнера, место жительства и даже собственную идентичность. И все же именно современная эпоха породила массовую тревогу, выгорание и устойчивое ощущение, что невиданные предыдущими поколениями возможности не дают ответа на простой вопрос: «зачем?» Откуда вообще взялась эта напасть цивилизации — «кризис смысла»? Что на самом деле стоит за этим термином, и как нам с этим кризисом быть?

У НАС ЕСТЬ ВСЕ, КРОМЕ «ЗАЧЕМ»?

от вы, лично вы, знаете, в чем заключается смысл вашей жизни? По-хорошему, ему полагается быть, поскольку без него человечество в целом, и человек в отдельности, перестает понимать свое развитие. В 1979 году в докладе Римскому клубу «Нет пределов обучению» эту проблему обозначили как «человеческий разрыв» (human gap). Речь шла о том, что, накопив невероятное количество знаний о мире, человечество стало одновременно испытывать большие затруднения с пониманием того, зачем оно развивается, куда движется и ради чего существует? Мы производим изменения ради изменений с колоссальной скоростью, однако плохо умеем управлять ими. Но что если, утратив цивилизационные смыслы, мы можем быть вполне осознанными на уровне индивидуальном?

Ведь у нас нет недостатка в жизненных целях: успех, потребление, карьера, личная свобода, самореализация, идентичность, патриотизм, духовность, безопасность, благополучие. Нюанс лишь в том, что большинство из них предъявляется человеку как готовый продукт культуры, а не как результат собственного осмысления. Впрочем, такую ситуация можно считать «базовым сценарием». На протяжении тысячелетий вопрос о смысле жизни не стоял как личная задача. Его решали за человека религия, община и судьба. Религия объясняла, откуда пришел мир и куда он идет. Община устанавливала, кто ты, кому обязан и чего от тебя ждут. Судьба заранее определяла твое сословие, ремесло отца, место рождения. Смысл не искали и не выбирали, потому что рождались как бы «внутри» него. И только модерн разобрал эту стройную конструкцию по запчастям, но обратно собрать уже не получилось.

Наука предоставила в наше распоряжение новые мифы, альтернативные религиозным, рынок «взломал» общину, а социальная мобильность — судьбу. Правда, у освобождения от них была своя цена: если раньше вопрос о смысле закрывала культура, то теперь за него стал ответственным каждый человек в отдельности. И внезапно оказалось, что большинство людей к такому «подарку» не готово. Выяснилось, что смысл по своей природе вообще плохо поддается индивидуальному изготовлению. Пожалуй, наиболее радикально с этой «неподатливостью» смысла попытались разобраться пять мыслителей, о которых речь пойдет ниже. Каждый из них описывает этот процесс с разных сторон.

НИЦШЕ: СМЫСЛ УМЕР, И ЕГО ПРЕДСТОИТ НАЙТИ

Первым смысловую катастрофу модерна обнаружил Ницше. Знаменитая фраза «Бог умер» стала настолько расхожей, что ее легко принять за атеистический лозунг. В 1882 году она появляется у Ницше в «Веселой науке» и означает совсем не то, что обычно понимают под ней в обывательской трактовке. Произносит ее безумец, который с зажженным фонарем при свете дня бродит по рыночной площади, возвещая, что ищет Бога. Когда равнодушная и неверующая толпа начинает потешаться над сумасшедшим, он провозглашает: «Бог умер! Бог не воскреснет! И мы Его убили!.. Не движемся ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы, словно в бесконечном Ничто?» В этом контексте «смерть Бога» — вовсе не отрицание Его, а диагноз, который Ницше ставит эпохе, — произошло жуткое событие колоссального масштаба, последствий которого его современники еще не осознали. Вера в Бога была не просто одним из убеждений — она была осью, вокруг которой выстраивались мораль, истина, ценность человеческой жизни.

Убрав ось, нельзя сохранить конструкцию: рано или поздно рухнет все, что на ней держалось. Этот процесс Ницше называет нигилизмом — обесцениванием высших ценностей. В романе «Так говорил Заратустра» нигилизм «последнего человека» — это не трагическое, а очень комфортное состояние существа, которое больше ничего не хочет, кроме уюта и маленьких удовольствий. «Мы изобрели счастье», — говорят последние люди и моргают. И это после смерти Бога «придуманное счастье» ведет к вырождению цивилизации, которая больше не знает, ради чего жить, перестает стремиться к чему-либо выше собственного удобства. Ставя диагноз, Ницше предлагает и рецепт: на смену «последнему человеку» должен прийти сверхчеловек, способный творить смысл, а не получать его в готовом виде. То есть произвести недоступную для большинства «переоценку ценностей». Эти идеи Ницше стали для европейской философской мысли своеобразной точкой отсчета: отныне смысл по умолчанию не задан и его следует переизобрести, потому что жить так, будто ничего не произошло, чревато вырождением.

ВЕБЕР: РАСКОЛДОВЫВАНИЕ МИРА И СТАЛЬНОЙ ПАНЦЫРЬ

Если Ницше говорит на языке пророчеств, то Макс Вебер — на языке социологии. В лекции «Наука как призвание и профессия», опубликованной в 1919 году, он вводит понятие Entzauberung der Welt («расколдовывание мира»). На самом деле, по его мнению, современные люди знают о мире, в котором обитают, не больше своих предков. Обычный пассажир трамвая понимает устройство трамвая хуже, чем индеец понимал устройство своего лука. Их различие не в понимании, а в отношении к миру. Современный человек убежден, что в мире нет таинственных, непредсказуемых сил, и всем в нем, по большому счету, можно овладеть, если все рассчитать строго научно и логически правильно. Расколдованный мир лишен внутреннего смысла, поэтому он больше не общается с человеком на языке знаков и предназначения. Да, наука может объяснить, как что-то устроено, но она никоим образом не способна ответить на вопросы «как нам жить?» и «что нам делать?» Ситуацию, в которой ценности перестали жить в культуре, а стали частным выбором, Вебер называет «борьбой богов». Разные мировоззрения сошлись в отчаянной схватке, и их невозможно примирить рационально.

В самой известной, пожалуй, своей работе «Протестантская этика и дух капитализма» Вебер попытался показать, как рационализированная экономическая жизнь вырастает из глубоко религиозного импульса, а именно из понимания пуританином труда как призвания. Для системы, которая окружает человека, организует его жизнь и одновременно ограничивает свободу, Вебер употребляет метафору stahlhartes Gehäuse («стальной панцирь»). Панцирь этот рождается из стремления к спасению души, но потом изначальный смысл утрачивается, хотя созданный ради него рациональный механизм продолжает работать и диктовать человеку собственную логику. Например, экономическая система требует непрерывного увеличения эффективности, бюрократия — соблюдения процедур, технологические системы — постоянной адаптации к своим требованиям. Постепенно люди начинают оценивать через аналогичные показатели не только свою работу, но и образование, отношения, досуг, здоровье и личные достижения. В результате они все чаще отвечают на вопрос «как?» и все реже задаются вопросом «зачем я это делаю?»

Они превращаются в «специалистов без духа, сластолюбцев без сердца — и эти ничтожества полагают, что достигли ни для кого ранее не доступной ступени человеческого развития». При этом Вебер выступает не против рациональной организации общества как таковой, а призывает снова подчинить ее осмысленным человеческим целям. В дальнейшем кризис европейской культуры как утрату связи знания с жизненными вопросами человека описывали многие мыслители: от Эдмунда Гуссерля до Юргена Хабермаса — недавно ушедшего от нас представителя Франкфуртской школы. Хабермас различал две рациональности: ориентированную на достижение результата и возникающую в процессе взаимопонимания. Он связал кризис смыслов с конкретными механизмами организации общества, а не только с личными переживаниями или утратой веры. Хабермас предупреждал об опасности «колонизации жизненного мира», когда механизмы системы начинают вытеснять коммуникативные механизмы, вторгаясь в пространство повседневных отношений, культурных представлений, традиций, взаимопонимания и формирования личной идентичности.

Вступая в клуб друзей Huxley, Вы поддерживаете философию, науку и искусство

Присоединиться к клубу друзей

ТЕЙЛОР: НЕ ВЫЧИТАНИЕ, А НОВЫЕ УСЛОВИЯ ВЕРЫ

Интересное прочтение кризиса смыслов предложил в 2007 году в книге «Секулярный век» канадский философ Чарльз Тейлор. Он обратил внимание на то, как обычно понимается секуляризация: наука представляется своего рода хирургическим инструментом, с помощью которого с глаз человека удалили пелену религиозной иллюзии. Подобные объяснения он называет «историями вычитания». Когда иллюзию убрали, под ней обнаружился «естественный» человек, которому вера не нужна. Тейлор считает, что это так не работает и картина на самом деле намного сложнее, ведь современное самосознание не появилось после «вычитания» христианства, поскольку во многом было построено внутри христианства. Не так давно, допустим, еще в 1500 году, было нельзя не верить в Бога. Но сейчас вера — одна из возможностей, причем далеко не самая очевидная. Каким образом стала реальной такая трансформация?

По Тейлору, в обществе изменился «фон» — то, что всем нам кажется само собой разумеющимся. «Я» до модерна было «пористым», граница между душой и космосом — проницаемой. Человек обитал в мире, где духи, силы и смыслы проникали в него извне. Для современного человека мир выглядит иначе: смысл — это то, что происходит внутри сознания, а мир снаружи — нейтральная материя. С одной стороны, это дает огромную свободу и чувство контроля, с другой — возникает буферная зона, которая как бы отрезает от «источников жизни». Мы оказались помещенными в «имманентную рамку» — наш порядок теперь можно полностью объяснить изнутри него самого, без ссылки на трансцендентное. В середине этой рамки Тейлор обнаруживает особое переживание — «болезнь имманентности», симптомами которой являются ощущение плоскости, бесцветности обыденной жизни, тоска по чему-то большему, у чего нет имени.

Тейлор подчеркивает, что секулярный век — это не эпоха неверия, а эпоха, в которой любая позиция, в том числе и вера, и неверие, становятся очень хрупкими. «Разумно жить» можно по-разному, и это больше никого не удивляет. Но подобное взрывное умножение духовных и квазидуховных вариантов приводит к тому, что ни один из них больше не может стать общим горизонтом. То есть проблема вовсе не в том, что у людей «отняли» смысл жизни как таковой, а в том, что изменились условия, в которых смысл вообще может быть пережит как «реальный», подлинный для всех, а не только как частное мнение. Философ считает, что эта бездна гораздо глубже, чем просто тезис об утрате религиозности. Он настаивает, что подлинность возможна только на фоне того, что значимо независимо от нашего выбора. Если все одинаково ценно, потому что человек так выбрал, то ничто не ценно по-настоящему.

ФРАНКЛ: ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ ВАКУУМ

Конечно, разговор о смысле жизни будет неполон, если не упомянуть Виктора Франкла — австрийского психиатра, прошедшего через Освенцим и Дахау. Он подошел к теме с неожиданной стороны — клинической. В книге «Сказать жизни „Да!“» он описывает опыт выживания в нацистских лагерях. По его наблюдениям, в них чаще выживали те, у кого было ради кого или ради чего жить. Франкл неоднократно ссылается на мысль Ницше: тот, кто знает «зачем», выдержит любое «как». Но, вернувшись в мирную послевоенную жизнь, психиатр обнаружил у своих пациентов еще одну «странность». Многие страдали от того, что он назвал экзистенциальным вакуумом. Это не было неврозом в классическом смысле, результатом детской травмы или каких-то подавленных влечений. Это было чувство внутренней пустоты, бессмысленности, скуки. Франкл объясняет его двойной потерей: в отличие от животного человеку инстинкты не говорят, что ему делать; в отличие от предков, живших в домодерне, ему больше не говорят этого традиции. Часто он уже не знает даже, чего сам хочет.

Например, у Франкла есть описание «воскресного невроза»: когда заканчивается рабочая неделя, человек остается наедине с собственной пустотой и впадает в депрессию. Убежать от нее он пытается либо с помощью конформизма (делать то, что делают другие), либо подчинения (делать то, что велят другие). В итоге пустота заполняется суррогатами смысла — властью, деньгами, удовольствием, зависимостями. Но как современному человеку избавиться от «ноогенного невроза» — от страдания, порожденного не психикой человека, а «духовным измерением»? В отличие от Ницше он не считает, что смысл можно изобрести. Но его можно «обнаружить», поскольку он всегда присутствует в конкретной ситуации и обращен к конкретному человеку. Обнаруживается он или в творчестве, или в любви, или в отношении к неизбежному страданию. Последний путь для Франкла связан со свободой и ответственностью: даже там, где невозможно ничего изменить, человек свободен выбрать, как к этому отнестись. По Франклу, это не мы спрашиваем жизнь о смысле. Наоборот, жизнь задает нам вопросы, а мы отвечаем ей своими поступками.

ХАН: УСТАЛОСТЬ ОТ СВОБОДЫ

Пустоту, которая маскируется под активность, вслед за Франклом обнаружил и корейско-немецкий философ Бен-Чхоль Хан. В эссе «Общество усталости» он описывает ее как самую современную форму кризиса. Хан противопоставляет два типа общества. Первое — это дисциплинарное общество тюрем, казарм и заводов, описанное Мишелем Фуко, которое строилось на запретах и девизе «ты должен!» Современное общество, по Хану, представляет собою второй тип — общество достижений, которое руководствуется девизом «ты можешь!» Здесь никто не принуждает человека извне, он сам является проектом самого себя. Казалось бы, это и есть полная свобода? Но Хан считает ее более изощренной формой принуждения. Субъект достижений эксплуатирует сам себя и при этом чувствует себя свободным. Он одновременно палач и жертва. Против внешнего угнетателя можно восстать, против самого себя — нет.

Поэтому типичные болезни эпохи — не неврозы подавления, а депрессия, выгорание, синдром дефицита внимания. Депрессия, по Хану, — это болезнь общества, страдающего от избытка позитивности: современного человека истощают не запреты, а бесконечная обязанность хотеть большего, реализовать себя, «быть собой». Многозадачность, которую принято считать достижением, на деле ведет к утрате созерцательности, отличающей человека от дикого зверя. Потому что животное в дикой природе вынуждено себя вести именно так — постоянно распределять внимание. Ведь что такое созерцательность? Это неспешное мышление и способность долго сосредотачиваться на чем-то, из которых, собственно, и вырастает культура. Она резко отличается от гиперактивности животного. Чтобы иметь возможность задать вопрос «зачем?», нужна созерцательная пауза. Без нее вопрос о смысле не только не решается, а вообще перестает возникать.

КАК НЕ «ПРОМОРГАТЬ» СВОБОДУ И СМЫСЛ

Когда-то Эрих Фромм в «Бегстве от свободы» разделил свободу «от» и свободу «для». С первой задачей модерн блестяще справился, освободив нас от традиций, сословий, церковной власти, принуждения общины. Но для чего нам нужна свобода от всего этого? Вопрос остался открытым. Ни новые законы, ни революционные научные открытия, ни передовые технологии дать ответа на него не могут. Не способны заполнить эту пустоту ни авторитаризм, ни конформизм, ни гиперактивность. Карьера обещает призвание, но превращается в веберовскую клетку. Потребление сулит удовлетворение, но производит лишь новые желания. Политика предлагает лишенные трансцендентного измерения догматы, ереси и рецепты спасения. «Готовый смысл» становится формой несвободы, тоска по утраченной цельности легко превращается в романтизацию мира, в котором большинство людей не имеет права голоса.

Свободу и смысл необязательно искать и находить в далеком прошлом. Например, новыми, невозможными для далеких эпох, современными формами можно считать идеал всеобщего достоинства или право человека самому искать ответы на жизненно важные вопросы. При этом, как и тысячи лет назад, многие люди и сегодня находят смысл в творчестве, любви, семье, работе, вере, служении. Если судить хотя бы по той же Книге Екклесиаста, кризис смысла — не уникальная черта современности. И смысл никуда не исчез — изменились условия его поиска, он просто перестал быть общим и самоочевидным. Сегодня он зачастую требует того, против чего работает весь строй современной жизни. Поэтому, возможно, главная задача цивилизации сегодня заключается не в открытии новых технологий и рынков, а в восстановлении практик и сред, позволяющих людям задать вопрос «зачем?», а не моргать подобно ницшеанскому «последнему человеку», уверяя друг друга, что изобрели счастье.