ВИКТОР МАЛАХОВ: о парадоксах этики, моральной революции и «окнах бытия»
Фото из личного архива Виктора Малахова
Виктор Малахов — выдающийся украинский философ, доктор наук, профессор Киево-Могилянской академии, главный научный сотрудник Института философии НАН Украины. Наряду с проблемами этики, Малахов исследует круг вопросов, связанных с человеческой идентичностью, общением, отношением «Я»–«Другой».
Сейчас он живет в Израиле. Но на его учебниках, книгах и лекциях по философии этики выросло не одно поколение украинских студентов. Некоторыми мыслями об актуальных проблемах нашего бытия и времени Виктор Аронович поделился с читателями нашего альманаха.
ПОЧЕМУ ВСЕ-ТАКИ ЭТИКА?
Р
азговор об этике — это всегда разговор о фундаментальных проблемах нашего бытия, которые по своему подлинному существу не могут не волновать каждого. Я не представляю, что нужно сделать с этикой, чтобы она перестала быть для человека интересной.
Где-то еще на четвертом курсе я решил, что буду заниматься философской этикой, и вот, ни разу об этом не пожалел. В 60-е и 70-е годы в советской философии был «период эстетики», естественно, на марксистской основе.
Эстетика была самая популярная дисциплина среди студентов, по ней издавалось много книг. Самым интересным и востребованным на нашем философском факультете был, соответственно, кружок эстетики. Эстетику преподавали прекрасные специалисты, энтузиасты своего дела.
А вот этика находилась на периферии тогдашнего философствования, ее мало кто принимал всерьез. Еще в студенческие годы я осознал, что то конструктивное ядро, которое сохранила марксистская философия, связано с философией деятельности.
Ярким ее выражением стала, в частности, работа Генриха Степановича Батищева «Деятельностная сущность человека». Так вот, согласно этой популярной тогда «деятельностной» концепции, идея деятельного преобразования мира выступала своеобразным ключом к пониманию человека, специфики его сознания, познавательной активности, общения.
По существу, идея деятельности представала как своеобразное философское «перпетуум мобиле». Человек в деятельности постоянно развивает себя, с каждым ее витком перед ним раскрываются новые горизонты, возникают новые потребности, побуждающие, в свою очередь, к дальнейшему преобразованию бытия, что выводит на новый уровень процесс его саморазвития, и так далее без конца.
Таким образом, казалось, можно было объяснить весь мир «вещей человеческих». Но существовало то, что из подобной схемы понимания человека никак не выводилось. Из деятельности нельзя вывести этическую проблематику. В деятельностном словаре никак не описана любовь. И вообще, когда мы пытаемся описать Другого через категории опредмечивания/распредмечивания, почему-то получается пошлость.
И вот я понял, что для того, чтобы дальше заниматься философией, мне нужно сосредоточится на этике. Так что этика началась для меня с проблемы любви — не с долженствовательной модальности или категорического императива, хотя они, безусловно, важны.
Мой интерес сосредоточился на том, как описать в философских категориях наше отношение к Другому человеку — такие чувства как любовь, сострадание, жалость, стыд.
ГЕНЕТИКА И ПАРАДОКСЫ СОЗНАНИЯ
Есть такая научная область — социология морали. Еще с 60-х в этой философской нише появлялись интересные публикации. Например, «Родословная альтруизма (этика с позиций эволюционной генетики человека)» Владимира Эфроимсона. В этой работе шла речь о формировании социальных инстинктов, которые заложены на генетическом уровне, и о том, как они себя проявляют.
В целом подобного рода научные изыскания — не моя область. Нравственность меня интересует в первую очередь как проблема человеческого сознания. Для человека совокупность этических проблем может предстать как нечто парадоксальное, перед чем стоит остановится в изумлении и серьезно задуматься.
Мераб Мамардашвили где-то сказал, что философия как таковая начинается с подобной паузы. Вот, казалось бы, человек живет, делает карьеру и все у него складывается замечательно. И вдруг такой «успешный человек» (на мой вкус это выражение весьма вульгарно) чувствует, что жизнь его пуста, что ему недостает чего-то главного.
А где это главное искать? Каков должен быть жизненный ориентир, чтобы преодолеть эту внутреннюю пустоту? В размышлении об этих вещах бесполезно опираться на научные знания об инстинктах, которые предопределены генетически, или о каких бы то ни было социальных детерминантах.
Необходимо найти нечто, способное восполнить смысловую нехватку моего Я. Таким образом, изнутри себя, из своего сознания я начинаю прокладывать дорогу к пониманию Другого. Потом наступает черед опыта реальной интерсубъективности. Существует парадокс: структура наших внутренних достоверностей не совпадает с тем, что дано нам вовне.
Так, например, как здравомыслящие люди, мы понимаем: есть объективный порядок вещей; буквально все во внешней реальности мне подсказывает, что я — существо обусловленное. Начиная с генетики, мое бытие детерминировано различными факторами.
Но при этом, внутренне я почему-то убежден, что свободен! Причем, убежден настолько, что мною даже можно манипулировать, используя это мое убеждение. В современном мире мы являемся свидетелями огромного числа манипуляций, которые апеллируют именно к человеческой свободе.
Ты свободный человек? Значит, ты должен поступать так-то и так-то, — то есть приемлемым для манипуляторов образом
ЗАГАДКА СУБЪЕКТИВНОСТИ
Или еще пример. Все мы знаем, что люди смертны. Между тем, вся философия родилась из вопроса — почему человек отказывается принять собственную смерть? Что-то внутри нас отчаянно сопротивляется этому естественному ходу вещей.
То есть, как же это так? Однажды во мне возник свет сознания, родилось мыслящее Я — как можно представить, что оно вдруг исчезнет! Что в моем внутреннем опыте может мне засвидетельствовать неотвратимость моего небытия?
Этот вопрос не касается структуры ДНК или свойств белков, участвующих в процессе жизнеобеспечения. Вопрос этот касается исключительно внутреннего самостроительства моего сознания, моей субъективности. Этика как философская дисциплина, имеет, на мой взгляд, дело именно с такими вопросами — проблемами, парадоксами и тайнами, которые заложены в человеческой субъективности.
Почему, к примеру, субъективно я «не могу не делать добро»? Как бы человек ни поступал, он всегда ищет какое-то оправдание своим поступкам и неизбежно все-таки выводит свою мысль на то, что «делает что-то хорошее». С чего бы это?
Почему я не могу примириться со смертью? Почему я должен хоть кого-то любить? Почему я не могу отказаться от утверждения себя как свободного существа? Это этические вопросы, которые вытекают из самой природы человеческой субъективности.
Не удивительно поэтому, что этику с древнейших времен причисляли к кругу основных философских дисциплин. В ее основе — целый ряд философем, которые неизбежно возникают перед человеком, реализующим себя как мыслящее существо.
«СМЕРТЬ» ХАЙДЕГГЕРА И «БЕССОННИЦА» ЛЕВИНАСА
Для философии человека смерть — это не окончательная разгадка и не ответ на все вопросы, это — проблема, которая мучает человеческое сознание. И философия издавна ищет различные варианты преодоления этой экзистенциальной сложности, пытается понять, как человеку жить с осознанием конечности своего бытия. Хайдеггер считал, что именно осознание своей конечности делает человека человеком.
С одной стороны, для человеческого существа (которое Хайдеггер именует Dasein — «Вот-бытие») нет ничего более аутентичного, более достоверного и истинного, чем бытие, к которому он причастен. С другой стороны, человек понимает, что его бытие есть «бытие к смерти» — рано или поздно оно завершится.
В книге «Бытие и время» Хайдеггер упоминает о двух фундаментальных фактах — единственных, которые в этой связи нам доступны. Первый — смерть обязательно придет за нами, мы не сможем переложить эту участь на кого-то другого. Второй факт — ее приход будет для нас неожиданным.
У Хайдеггера можно найти жуткие по своей выразительности места, в которых он описывает неотвратимые шаги смерти. Человеку дано их слышать. Но о том, когда его настигнет смерть, человек знать не может. Он должен реализовать себя перед лицом того фундаментального факта, что он существо смертное, что наступит время, когда его не станет. Должен строить свою конечную жизнь и отвечать за нее.
Так полагал Хайдеггер. Но его ученик и вместе с тем один из главных его оппонентов Эммануэль Левинас считал иначе. Левинас утверждал, что человек ужасается не смерти как таковой. Подлинный ужас не в том, что бытие конечно. Ужас таится в глубине самого бытия, когда мы осознаем, что заперты в нем как в тюремной камере, из которой нет выхода.
Левинас, считавший Холокост главным событием своей жизни, знал, о чем говорил:
Известны ситуации, когда жизнь становится для человека намного страшнее смерти. Когда, испытывая невыносимые телесные или душевные муки, человек молит о смерти, но не может вырваться из круга страдальческого бытия
Обыденным аналогом ужаса бытийной безысходности для Левинаса выступает бессонница. Издавна известно представление о том, что Сон — младший брат Смерти. Но людям ведома и младшая сестра Бессмертия, это именно бессонница — состояние, из которого никаким сознательным усилием невозможно прорваться в сон. Вот это и есть модель истинного ужаса, по Левинасу.
ПОВОРОТ К ДРУГОМУ КАК НАПРАВЛЯЮЩАЯ ОСЬ СОЗНАНИЯ
Этическая направляющая каким-то образом заложена в человеческом сознании. Это конституирующая ось сознания, а не просто его рядовой компонент. В значительной степени, именно наше отношение к Другому побуждает нас ориентироваться в бытии, что-то предпринимать, как-то реализовывать себя. Весьма показательно в этом плане соотношение онтологии и этики.
Упомянутый уже в нашей сегодняшней беседе Эммануэль Левинас, на мой взгляд, один из наиболее значимых философов 20-го века, утверждал, что европейское философское мышление в своей основе онтологично. Именно в этом качестве его актуализировал Хайдеггер.
Однако не только хайдеггеровская философия, но и то, что в европейской традиции называют метафизикой, тоже, по существу, представляет собой вариант онтологии. Классической конституентой европейской онтологии является принцип conatus essendi, то есть «упорства в бытии», восходящий к теореме 6 Третьей части «Этики» Бенедикта Спинозы: всякая вещь, насколько от нее зависит, стремится пребывать в собственном существовании.
Этика предлагает этому «упорству в бытии» некую альтернативу. Когда человек действует под влиянием этических стимулов, это означает поворот к Другому. При этом, пусть даже в самой малой степени, Я отрешается от себя, от забот о самоосуществлении. Там, где я отношусь к Другому исключительно как к средству утверждения самого себя, это отношение не является этическим.
Этика рождается, когда Другой представляется мне как самоцель, и я забываю о себе ради Другого. В различной степени мы видим это в любых проявлениях жертвенности, дружбы, любви. Разумеется, мы можем рассуждать далее и наряду с онтологическими и этическими вычленять, скажем, религиозные, мистические конституенты человеческого бытия.
Во всяком случае, очевидно, что этическое измерение внутренне присуще человеческому сознанию, что для него это не какая-то периферийная область, куда оно попадает от случая к случаю.
ОНТОЛОГИЧЕСКОЕ БРЕМЯ И «БЫТИЕ-В-ОТВЕТЕ»
Человек как сознательное существо всегда каким-то образом выстраивает осмысленное отношение к жизни. Я думаю, что этические оси сознания можно прослеживать в достаточно широком спектре явлений. Многое в человеке мы можем объяснять физиологией, психологией, генетическим или социальным наследием.
Тем не менее, для него остаются внятными проблемы, которые имеют духовный, этический характер. Чем бы ни был обременен человек как бытийное существо, ему неизбежно приходится искать ответ на некий обращенный к нему зов. В этом смысле, человеческое существование — это всегда своего рода «бытие-в-ответе».
Люди ищут способы ответить на этот зов, что, собственно, и характеризует их существование как человеческое. Эти ответы могут быть очень разными, соответственно многообразию проявлений бытийной обремененности человека.
Например, человек с проблемной психикой может не найти те пути, которые для кого-то покажутся очевидными. Путь у каждого свой и порой он может быть очень тяжелым. Тем не менее, на мой взгляд, для каждого, каким бы ни было его неповторимое жизненное бремя, открыт определенный надонтологический горизонт существования человека, горизонт высших духовных смыслов, призывающих его к бытию-в-ответе — к посильному соучастию в их реализации.
Каждый человек несет свое онтологическое бремя. Но сквозь просветы в онтологии мы видим своего рода «путеводные звезды» — обращенные к нам источники света. Мы можем заблуждаться по поводу направления, в котором нам необходимо идти к добру, к свету, к красоте. Но глядя на свет, мы все-таки не можем заблуждаться относительно того, что перед нами свет.
И вот такие «первофеномены» человеческой духовной ориентации выходят, на мой взгляд, за рамки любой возможной онтологии. Отсюда, в частности, вытекает: что бы ни представлял из себя человек как бытийное существо — как самосознающий субъект, он так или иначе находится в поле притяжения этики, ее духовных начал. Призыв добра дано ему услышать прежде, чем задаться вопросом о бытийных обстоятельствах собственного жизненного пути.
«ГЛУБИННОЕ ОБЩЕНИЕ» И ПРОБЛЕМЫ ДИАЛОГА
Если говорить о том, что было в советской философии живого и творческого, то, как я уже упоминал, это, пожалуй, было «деятельностное» представление о человеке, по существу, продолжающее линию раннего Фихте: как ты действуешь, таков ты и есть! Но можно попытаться выйти из этой парадигмы. И посмотреть на человека не только как на существо по преимуществу деятельное, но и как на такое, которое общается с другими.
Именно такой путь проделал один из моих учителей в философии, Генрих Степанович Батищев. Поначалу он был ярким приверженцем «деятельностного» подхода, затем перешел на ту позицию, что человека невозможно понять вне общения с другими людьми. Развивая эти взгляды, он разработал оригинальную теорию «глубинного общения». Согласно Батищеву, в процессе деловых или функциональных контактов мы всегда настроены на коммуникацию в определенных рамках.
То есть, я понимаю, о чем я должен сказать другому, что я ему открывать не обязан, а что лучше вообще от него утаить и припрятать в себе. Глубинное же общение, которое является основой всякого общения, начинается только тогда, когда человек готов открыть себя Другим во всей своей целостности. Включая, подчеркивает Батищев, как реальные, так и виртуальные уровни своего существования, все то, что он сам знает о себе, и то, чего сам о себе не знает.
В противном случае мы получаем урезанное, фрагментированное общение, не обладающее творческим потенциалом. То есть, это уже не столько общение, сколько именно более или менее эффективная коммуникация, передача определенной информации от адресанта к адресату.
Теперь о соотношении понятий «общение» и «диалог». Зачастую они до сих пор употребляются как синонимы. Но прислушайтесь, как звучит слово «диалог», особенно в современном политическом дискурсе, где к нему прибегают, пожалуй, наиболее часто: все призывают друг друга к диалогу, упрекают оппонентов, что те срывают диалог, заявляют, что диалог еще возможен или уже невозможен…
Нетрудно, мне кажется, ощутить, что уже в самом существе понятия «диалог» заложена некая возможность манипуляций, нечто холодное, отделяющее участников этого вида общения друг от друга. Я не хочу умалять почтенный смысл этого понятия, неспроста возникшего еще в античном мире, на заре европейской цивилизации.
Однако сама этимология греческого слова «диалог» подразумевает событие скорее смысловое, нежели целостно-человеческое. В лучшем случае, диалог может служить достижению взаимопонимания, решению какой-то проблемы, расширению кругозора каждого из его участников. При этом никакой диалог сам по себе не может избавить человека от экзистенциального одиночества, служить основанием реальной человеческой общности.
В отличие от диалога, общение как таковое предполагает как раз реальную взаимосвязь между целостными человеческими индивидами, оно направлено на формирование и утверждение общности между ними. Опять-таки, суть дела здесь нам подскажет сама этимология: общение есть то, что создает общность — реальную общность реальных человеческих индивидов. Батищевскую концепцию глубинного общения следует, на мой взгляд, рассматривать именно в такой перспективе.
МОЛЧАНИЕ — ИНАЯ ФОРМА ДИАЛОГА
Должен сказать, что в Киево-Могилянской академии мне довелось два десятка лет читать магистрам спецкурс «Этика и философия диалога»; по материалам этого спецкурса у меня есть книга (Малахов В. А. Етика спілкування. — К.: Либідь, 2006). Проблематика курса оказалась весьма обширной и разнообразной.
В его рамках шла речь об истории возникновения и о сущности философии диалога, о соотношении диалога и общения. Среди более частных проблем, обсуждался, например, вопрос о том, всякий ли диалог можно представлять по образу дискуссии. Дискуссия — это всегда интеллектуальный поединок, в котором мы ломаем копья вокруг какого-то тезиса: одни его защищают, другие пытаются опровергнуть.
Как таковые, дискуссии необходимы, без них было бы невозможно развитие научного познания. Но не дай Бог людям по модели дискуссии строить любой диалог, любую попытку прийти к взаимопониманию! Существует также интереснейшая проблема слова и молчания в общении. Об этом писали такие замечательные философы-диалогисты, как Мартин Бубер и Михаил Бахтин.
Мы говорим об общении без слов. Но как оно возможно? Где кончаются прерогативы слова в общении между людьми? На протяжении всего последнего столетия преобладали попытки интерпретировать человеческое общение исключительно в языковых терминах: лингвистики, семантики, языковой прагматики и так далее.
Но есть еще один очень важный слой общения — это молчание. Это то, что соединяет людей помимо языковых средств выражения. Незаменимую роль в общении играет и «язык» непосредственных прикосновений, ласки, жеста; о нем тоже забывать нельзя.
ОБЩЕНИЕ И ФИЛОСОФСКИЕ «РИФМЫ»
Тема общения неисчерпаема. В 20-м веке ею, помимо Бубера и Бахтина, занимались и Карл-Отто Апель, и Бернхард Вальденфельс, и Генрих Батищев, и Эммануэль Левинас и многие другие. Вот, кстати, интересная тема для размышлений: мы видим в 20-м веке две разделенные философские традиции — западно-европейскую и русскую, в советском ее обрамлении.
Казалось бы, между ними существовала стена: разные школы, разный понятийный аппарат, плюс «железный занавес»… Поразительно, как философы при этом все равно зачастую выходили на одну и ту же проблематику, в частности, в осмыслении феномена общения. Мне это представляется чрезвычайно интересным. Можно сравнить раннего Бубера и раннего Бахтина. Вряд ли они что-либо знали друг о друге. Но мы находим между ними удивительные совпадения. Или, например, взять того же Батищева и Левинаса….
Общение — это важнейшая проблемная область философии 20-го века, переданная ею мыслителям века нынешнего. Возможно, как раз сейчас, имея за плечами опыт постмодернизма, мы можем более рельефно представлять себе все те сложности, которые возникают на пути осмысления человека как диалогического существа.
У Жана Бодрийяра, например, есть мысль, пройти мимо которой трудно. Он пишет, что диалог как таковой для человека — очень страшная вещь. Потому что страшно жить, понимая, что тебя постоянно кто-то призывает к ответу…
ДИАЛОГ С ALTER EGO — ЭТО НЕ ОБЩЕНИЕ
Левинас считал, что внутренний диалог — это не подлинное общение. Разговор с нашим alter ego — это не разговор с Другим. Общение начинается, когда я сталкиваюсь с Другим человеком как самостоятельной бытийной целостностью. С существом, которое укоренено в бытии иначе, чем я. У этого существа есть собственная стратегия conatus essendi («упорства в бытии») и жизненные перспективы, не совпадающие с моими. Пойди, попробуй разберись с таким Другим! Это совсем не то, что улаживать отношения со своим внутренним «я».
В советской философии, что касается затронутой темы, существовала яркая антитеза: Батищев — Библер. Для уже неоднократно упоминавшегося мною Генриха Батищева общение — это всегда общение с бытийно другим существом. Кстати, Генрих Степанович полагал, что существует надчеловеческий уровень бытия, связывающий нас с Универсумом. А значит, существует и возможность общения человека с ним.
Со своей стороны, Владимир Соломонович Библер сосредоточился в своих исследованиях как раз на диалоге как событии смысловом, «логосном», которое вполне может происходить и в пределах одного человеческого сознания — тогда человек, как говорится, ведет спор или беседу с самим собой, — ну а может быть реализовано, конечно, и в формате совместного обсуждения. Библер убедительно раскрыл колоссальную роль, которую играет подобный «мысленный диалог» в развитии научного познания.
Характерно, однако, насколько Библер и Батищев как мыслители оказались далеки друг от друга. Оба ведь были современниками, оба представители советской философии, но при этом — как мало было общего у этих людей! Хотя, по сути дела, в основе их исканий лежала одна и та же проблема — отношение к Другому… Оба работали в русле общей фундаментальной традиции, но реализовали две совершенно разные возможности ее развития. Даже сейчас ветви этой традиции, представленные именами Библера и Батищева, остаются далеки друг от друга.
«МОРАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» И ВОЙНА С ПРОШЛЫМ
На протяжении многих лет занимаясь этикой, я не без некоторого смятения наблюдаю за той «моральной революцией», которая происходит в современном мире. Честно говоря, у меня еще не до конца сформировалось отношение к ней. Тем не менее, позволю себе высказать некоторые соображения.
Видите, чем старше я становлюсь, тем больше чувствую в себе задатки не столько консерватора, сколько реакционера. Думаю, адекватное осмысление любых перемен, происходящих в обществе, невозможно без разумной паузы, некоторой отсрочки и даже духовного им сопротивления. На мой взгляд, вполне естественно, что громкие события современности вызывает у нас реакцию: хочется, так сказать, попробовать их на зуб, понять, устраивает ли меня движение в предложенном направлении?
Мне кажется, многие сегодня чувствуют безотчетную потребность оказать сопротивление тому, что нам навязывается под флагом очередной, на сей раз «моральной» революции. При этом я вполне отдаю себе отчет в ее внутренних резонах. Необходимо войти в положение людей, ощущающих себя восприемниками многовековых притеснений и несправедливости, которые творились с их предками.
Речь идет не только о социальной несправедливости, но и о человеческих обидах, связанных с различного рода неравенством: расовым, гендерным и так далее. Я допускаю, что эти обиды вызывают естественное желание перемен в жизни человеческого общества. С другой стороны, я убежден, что необходимо проявлять уважение к тому человеческому опыту, который мы уже имеем. Нельзя отбрасывать его ради каких бы то ни было идеалов, которые открываются людям сегодня.
Мы наследники единой и единственной человеческой истории. Другой у нас нет. В этой истории намешано очень многое. Да, есть в ней и несправедливость, и злоба, и неравенство, и издевательство людей друг над другом… Но, вместе с тем, есть и подвиги, и дерзания, и жертвенность, и героизм
Если мы попытаемся с аптекарской педантичностью отделить одни ее ингредиенты от других, рискуем получить безвкусное блюдо, которое будет противно есть. Поэтому я не приемлю ту войну с прошлым, которую нам зачастую сегодня навязывают под флагом борьбы за дистиллированную справедливость и эгалитарный пуризм.
Необходимо учиться уважать историю и ценить ее такой, какова она есть. Ее неповторимое и чарующее целое — ценность, которую так легко обкорнать, изуродовать, утратить. А ведь не исключено, что она в ее, повторюсь, неповторимой целостности — умнее и глубже, чем наши самые «продвинутые» современники. Вот из этого предположения я бы исходил.
Вот вам показательный пример того «революционного» отношения к прошлому, которого я опасаюсь, — нынешняя страсть к свержению памятников — памятников физических и тех, которые воздвигнуты в нашей памяти и сердцах. Сносят памятники, растаптывают память о людях, которые, как ныне оказалось, были, видите ли, гомофобами, поощряли гендерное неравенство или позволяли себе какие-то недемократические замашки с точки зрения непреклонных современных морализаторов.
А ну как завтра произойдет Великая веганская революция и люди решат, что есть мясо живых существ — страшное преступление и дикость? Неужели тогда мы начнем вытравливать из истории память о всех мясоедах? И кто тогда в ней останется?
ЦЕЛОСТНОЕ ВОСПРИЯТИЕ ИСТОРИИ КАК ЦЕННОСТЬ
Да, такой вот парадокс: история, какой она нам досталась, — это одновременно и неуступчиво реальная, и вместе с тем, чрезвычайно уязвимая, хрупкая и, я бы сказал, маркая вещь: небрежные, неопрятные руки способны ее не только искалечить, но и измусолить, испакостить до неузнаваемости.
История — как дыхание наших предков, застывшее на живом стекле человеческой памяти. Решимся ли мы затереть дошедший до нас след этого дыхания жирными отпечатками собственных пальцев? Переводя только что сказанное на язык более трезвый и прагматический — слишком вольно обращаясь с собственной историей, мы легко можем оказаться перед угрозой утраты своей человеческой идентичности.
Поэтому какими бы благородными не представлялись кому-то современные «продвинутые» идеалы, мы не можем ради них жертвовать своей историей и культурой. Мы не можем жертвовать Колумбом, Шекспиром, Джефферсоном, Пушкиным…
На того же Александра Сергеевича при желании сколько можно навесить «компрометирующих» фактов: и за женщинами волочился, и в карты играл, выпивал порой лишнего, дрался на дуэлях, долгов наделал… — ужас! Эх, Александр Сергеевич…
Так вот я призвал бы не забывать: очевидная умственная недалекость всех подобных обвинений прикрывает нечто куда более страшное: готовность выбросить на помойку то доброе и светлое, что мы унаследовали из нашего исторического опыта и что, собственно, и делает нас культурными людьми.
Увы, ни Шекспир, ни Достоевский не устоят перед моральным катехизисом нашей нынешней современности. Тем не менее, они нам интересны и дороги целиком, без изъятия — именно такими, какими они были. В целом, тема нынешней «моральной революции» еще требует своего глубокого осмысления.
С чем-то здесь можно, на мой взгляд, согласиться, а с чем-то и поспорить. Но, когда мы спорим, всегда ведь есть риск, что кто-то проспорит. Главное — чтобы смысловой потенциал разных точек зрения был выявлен в полной мере и принят во внимание.
У меня, например, есть большие сомнения относительно того, насколько вообще нравственна гипертрофия идеи формального равенства — хотя бы, например, формального равенства женщин и мужчин. Слов нет, в области соблюдения прав человека со всеми возможными ее ответвлениями, требование подобного равенства имеет для современного сознания совершенно очевидный характер и должно быть утверждено со всей подобающей непреложностью.
Однако следует помнить о грани, за которой непримиримое требование равенства перерождается в безрассудную проповедь всеобщей одинаковости. Стоит ли закрывать глаза на замечательную особенность половых различий внутри человеческого рода, которая так много дала для культуры и искусства, для духовного роста человечества в целом?
Целостное восприятие мира предполагает умение уважать и ценить все то особенное, что придает каждому из нас неповторимость и ценность в глазах тех, кто обитает рядом. Это справедливо не только в отношении полов, но и в отношении различий между народами, языками, культурами, каждая из которых вносит свой незаменимый вклад в сокровищницу общечеловеческого бытия.
ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ «УПРУГОСТЬ» В ЦИФРОВУЮ ЭПОХУ
Есть вещи, которые в рамках виртуального общения не угасают, а выступают более наглядно. Остаются такие ниточки, за которые люди могут ухватиться даже при радикальном изменении общих условий коммуникации. Например, человеческий взгляд. Мне кажется, что, так или иначе, виртуальное видео-общение даже подчеркивает значение живого человеческого взгляда.
Взгляд — это вообще интересная тема для философии. Жан-Поль Сартр в свое время неспроста говорил: другой — это взгляд. Вхождение в поле другого для нас часто начинается именно с констатации присутствия его взгляда в нашей жизни. Когда кто-то на нас смотрит, вглядывается в нас…
Вот такого рода компоненты общения даже в нынешнюю цифровую эпоху пока еще, слава Богу, продолжают существовать и актуальности своей не теряют. Вместе с тем, напомню то, о чем у нас шла речь ранее: в принципе, общение — это то, во что наше бытие должно быть вовлечено целиком.
Между тем любые технические средства общения выделяют только частичные области, в которых мы можем коммуницировать с другими. Поэтому как бы динамично не развивались сегодня формы дистанционного, виртуального общения, у человека всегда остается потребность в более тесных человеческих контактах, тоска по подобным контактам.
Я вижу, что карантин и локдаун еще больше обостряют эту потребность. Когда пружина сжимается, то у нее нарастает стремление снова приобрести свою естественную форму. Наша человеческая идентичность сохраняется до тех пор, пока мы сохраняем в себе подобную «упругость» — способность всякий раз возвращать себе естественную для людей форму существования, искаженную теми или иными обстоятельствами.
Вообще значение этой «упругости» недооценивать нельзя, нельзя игнорировать силу ее проявлений. Вы знаете, мне представляется, что 20-й век, несмотря на все его ужасы, а может быть, парадоксальным образом, даже благодаря им, стал эпохой, на срезе которой наиболее остро и до жути достоверно проявилась вот эта самая человеческая «упругость», вообще человечность людей.
Как будет обстоять с ней дело в 21-м веке, пока трудно себе представить. Но я думаю, что в этих условиях задача людей старшего поколения — транслировать в неведомое и непредсказуемое будущее хотя бы пунктирной линий то, как в их время для них раскрывалась человеческая идентичность. Это касается и опыта общения.
Когда-то Юрий Карлович Олеша задался таким вопросом — какая строка русской поэзии 19-го века представляется ему самой драгоценной? И остановился на следующей строке Афанасия Фета: «В моей руке — какое чудо! — Твоя рука…».
Я надеюсь, что понимание того, насколько ценно для человека целостное общение, будет пронизывать и культуру 21-го века — при всех непредвидимых нами переменах и поворотах, которыми чревато грядущее.
КУЛЬТУРА И ЯЗЫКОВОЕ САМООПРЕДЕЛЕНИЕ
Мне представляется очень важной мысль Юрия Михайловича Лотмана, который говорил, что любая культура выигрывает от того, что в ней сосуществуют разные языки. В первую очередь, это делает культуру более глубокой и стереоскопичной, позволяет ей воспринимать и осмысливать действительность в ее разных аспектах.
Ведь каждый язык задает свой аспект осмысления бытия, от наиболее общих вплоть до самых конкретных сюжетов и тем, которые возникают в жизненном опыте человека. Кроме того, наличие разных языков в культуре способствует тому, что она актуализирует свой творческий потенциал.
В культуре подобного типа постоянно стоит на повестке дня проблема внутреннего перевода, проблема самоинтерпретации. Такая культура постоянно сталкивается с творческим задачами, которые не дают ей закоснеть, актуализируют ее способность к саморазвитию.
В современном мире проблему языка можно рассматривать по-разному: с точки зрения политики, идеологии, институций, государственных интересов… Однако центральной, по моему убеждению, все равно остается точка зрения реальных человеческих индивидов, живых носителей языка.
Если мы потеряем эту непосредственную человеческую точку зрения, мы потеряем все. Очень важно, чтобы люди, такие, как они есть, а не какими их кто-то хочет видеть, имели возможность свободно выражать себя на языке, который для них более предпочтителен. Причем это может быть даже не обязательно их родной, материнский язык.
У каждого человека может быть свой, особый путь языкового самоопределения. Важно создавать и расширять для людей возможности такого самоопределения, а не тянуть их насильно в языковой узде. Лишний глоток свободы никогда никому не мешал.
Ну а ежели ставится задача повысить рейтинг какого-то языка в практике человеческого общения — ну что ж, постарайтесь сделать так, чтобы люди сами тянулись к нему, хотели его изучать. Это путь более надежный и адекватный, чем любые принудительные акции.
ЯЗЫК — ЭТО ТВОРЧЕСТВО, А НЕ ПРИНУЖДЕНИЕ
В Украине у меня был такой любопытный преподавательский опыт. На протяжении десяти с лишним лет я, по нескольку недель ежегодно, читал курсы этики в Луганске, в Университете имени В. И. Даля, и в Острожской Академии (Ровенская область). Я хорошо представляю себе сознание, настроение и языковое поведение студентов этих, таких разных, городов.
Живя в тихом старинном Остроге, в естественной украиноязычной среде, я порой терял ощущение, что можно общаться как-то иначе. Для меня и для острожских студентов это было абсолютно естественно. Варварством было бы навязывать им какую-либо иную языковую практику. Но точно так же дело обстояло и с луганскими студентами, русскоязычными в своем большинстве.
Так что мне представляется, что насильственными методами мало чего в этой области можно достичь, кроме ущемления человеческой души. Овладение другим языком — это великое благо, но для этого он должен быть чем-то привлекателен для человека, должен существовать стимул для свободного овладения им.
Поделюсь еще одним примером из собственной жизни. Моя семья была русскоязычной, но родители отдали меня в украиноязычную школу, за что я им безмерно благодарен. До сих пор помню чувство восторга, которое вызвала у меня творческая, свободная украинская речь.
Это была живая языковая среда, а не вымученный язык, напяленный, словно маска, только потому, что этого требует какой-то циркуляр. Я ощутил всю прелесть украинской речи, присущий ей артистизм, какую-то нутряную вежливость, юмор, которым она сочилась. Помню неподдельную радость, с которой мы в классе читали Котляревского. Это было мало с чем сравнимое удовольствие.
Недавно мы с женой попытались смотреть «Тени забытых предков» Паражданова в русскоязычной озвучке. Увы — совершенно другое впечатление, нежели от оригинала… В свое время я был на знаменитой премьере этого фильма, той самой, на которой выступал Стус, — с того дня у меня на всю жизнь сохранилось ощущение грозной мощи и красоты украинского слова. Я знаю, каких высот может достигать украинская лирическая поэзия. Считаю, что живой опыт именно такого рода может делать язык привлекательным для людей.
ЯЗЫК КАК КУЛЬТУРНЫЙ МОСТ
Вообще, язык, как и культура в целом, — предмет малоподходящий для того, чтобы рассуждать о нем в категориях обладания или чьих-то исключительных прав. Захочу — запрещу, захочу — позволю… Jus utendi et abutendi в этой деликатной области натыкается, мягко говоря, на существенные ограничения.
Думаю, многим памятны возобновляющиеся к каждой «круглой» дате нелепые попытки выяснить, «чей» же все-таки Николай Гоголь — русский он писатель или украинский? Господи, хочется сказать: «Да берите себе Гоголя столько, сколько способны его взять!»
В русской литературе со времен Достоевского бытует выражение: «Все мы вышли из гоголевской шинели» — и бытует не без оснований. Можно ли сказать нечто подобное о послегоголевском периоде развития литературы украинской? Насколько он был этой литературой востребован, в какой мере отвечал на ее внутренние запросы, был участником ее творческого полилога? — вот бы подумать о чем…
Гоголь — писатель такого масштаба, что свет его творчества может осветить жизнь каждого — того, кому это действительно нужно. Вот, на мой взгляд, дело в чем, а не в том, «чей» он. Кстати, ведь именно благодаря Гоголю в русскую литературу так прочно вошли жизнь, быт, нравы украинских соотечественников великого писателя. И теперь это неотъемлемые реалии русской культуры, русского опыта. Я думаю, с точки зрения украинского патриотизма здесь есть чем гордиться.
Есть в нынешней языковой ситуации в Украине некий феномен, который меня сильно озадачивает. Имею в виду достаточно большое количество людей, которые изъясняются на русском языке (быть может, зачастую и потому, что другого не знают), но при этом декларируют свое неприятие русской культурной традиции и «русскости» как таковой.
Мне кажется, с подобного рода языковой практикой что-то обстоит неладно. Повторюсь: к языку и культуре невозможно относиться как к чьей-то безраздельной собственности. Язык, в силу того, что мы им пользуемся, — это мост, который связывает нас с другой культурой, ее традициями, ценностями, накопленным ею опытом. Овладение другим языком сродни объяснению в любви к той человеческой общности, которая на нем говорит.
При любых конфликтах и ужасах, которые раздирают сегодня отношения Украины и России, важно сохранить эту основополагающую связь, которая позволяет надеяться, что в будущем мы снова придем к взаимопониманию, уже на каком-то ином, возможно, более глубоком уровне. Всякий язык — это связующая нить, которая питает людские надежды на будущее; обрывать такие нити и мучительно, и грешно.
ЯЗЫК КАК НРАВСТВЕННАЯ ЗАДАЧА
Когда в начале 90-х я начинал работать в Киево-Могилянской академии, мы, преподаватели, сталкивались с тем, что в то время еще недостаточно была разработана и внедрена украинская философская терминология. Понятно, что какие-то термины дошли до нас еще с XIX века, какие-то появились в XX-м.
В киевском Институте философии еще в 70-е годы под руководством Владимира Илларионовича Шинкарука был создан «Философский словарь» на украинском языке. Для того времени это было достижение. Тогда впервые был введен в обиход целый свод украинской философской терминологии. Но к 90-м этот словарь уже изрядно устарел, многие термины требовали замены.
В этих условиях преподаватели Могилянки, в том числе и я, воспринимали как свою задачу, не только как профессиональную, но и нравственную — привить студентам навык изъясняться по-украински на философские темы. Это было непросто.
Помню, однажды, уже в конце 90-х, к нам на философский семинар пришел один из меценатов Могилянки, представитель украинской диаспоры в Канаде. Ребята, которые выступали, говорили о сложных философских материях, о феноменологии Гуссерля… Услышав их украинский язык, гость из Канады даже всплакнул: он представить себе не мог, что такое возможно, что киевские студенты уже обсуждают подобные вещи на украинском языке!
Должен добавить, что в последующие годы развитие украинской философской терминологии пошло более быстрыми темпами, к этому делу были приложены значительные усилия. Особенно хотел бы отметить подготовку на базе Института философии НАНУ нового украинского «Философского энциклопедического словаря» (2002 г.), а также организованный издательством «Дух і Літера» в сотрудничестве с французскими инициаторами проект многотомного издания «Европейский словарь философий: Лексикон непереводимостей». Но это — особая большая тема, и разговор о ней должен быть особый.
НА КАКОМ ЯЗЫКЕ ГОВОРИТ УКРАИНСКАЯ ФИЛОСОФИЯ?
Лет уже где-то 35—40 назад у нас в Институте философии были достаточно острые дискуссии по поводу того, что считать украинской философией — и, соответственно, что должно составлять предмет исследований институтского отдела истории философии Украины. У нас были такие замечательные специалисты в этой области, как Вилен Сергеевич Горский, Валерия Михайловна Ничик, их талантливые ученики.
Так вот, итогом того обсуждения явилось убеждение в том, что украинскую философию невозможно идентифицировать только по языковому критерию, поскольку ее творцы писали, да и думали на разных языках. Взять, например, Памфила Юркевича, который писал по-русски, но без которого невозможно представить историю украинской философии.
Вообще, вряд ли стоит ограничивать любую достаточно своеобразную философскую культуру какими бы то ни было формальными критериями — не только языковыми, но и территориальными, конфессиональными и проч. Важно чувствовать и понимать дух целого, который отличает данную культуру, — а для этого нет другого пути, кроме пути кропотливого исследования, бережного погружения в мир текстов и мыслей, эту культуру составляющих.
Ну и, конечно же, следует постоянно иметь в виду: ножницами в этой деликатной области ничего отрезать и выбросить невозможно. И принадлежность определенного мыслителя или писателя к данной конкретной традиции еще вовсе не означает, что в каком-то аспекте он не может принадлежать и к другой.
Если мы этого не поймем и не признаем со всей серьезностью — мы и в области истории философии будем обречены на унизительное и бессмысленное «перетягивание каната» по типу уже рассмотренной перепалки на «вдохновляющую» тему: чей Гоголь?
«ФИЛОСОФСКИЕ НЕПЕРЕВОДИМОСТИ» И «ДОМ БЫТИЯ»
Мы знаем из Хайдеггера, что язык — это «дом бытия». Можно ли из этого вывести, что за каждым языком стоит свое особое бытие? Что множество языков разворачивает перед нами своеобразный пантеон, совокупность разных «бытий», которые существуют обособленно друг от друга? При чтении Хайдеггера такая мысль может порою напрашиваться, в связке с предположением о некоем его подспудном язычестве.
Однако знаменитый хайдеггеровский тезис можно интерпретировать и так, что в глубине, за всеми языками, таится одно и то же единое человеческое бытие — единое при всех своих модификациях и разнообразии, в каждый из моментов своей исторической судьбы. Если мы будем исходить из такого предположения, перед нами откроется заманчивая возможность искать и находить скрытые соответствия между разными языками.
Искать то внутренне, глубинное, что позволяет самым разным языкам резонировать и дополнять друг друга, — ведь каждый из них описывает свой аспект, свой ракурс общечеловеческого «дома». Реализовать в какой-то мере эту возможность — такова идея уже упоминавшегося мною международного проекта «лексикона непереводимостей», инициатором которого выступила французская исследовательница философии Барбара Кассен.
Сегодня в разных странах, в том числе и в Украине, издаются словари подобных философских «непереводимостей». Принцип такой: берется слово в том виде, в котором оно изначально возникло и приобрело значение в своем материнском языке, и не переводится на другие языки, а истолковывается с их помощью, в образуемом ими совокупном смысловом пространстве.
Например, то же Dasein Хайдеггера, которое на русский обычно переводят как «здесь-бытие», «вот-бытие», «присутствие» и т.д. Поскольку адекватно перевести Dasein невозможно, словарь содержит статью, в которой излагается, как это слово истолковывается в общеевропейском и мировом контексте, объясняются оттенки заложенного в нем смысла.
ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ «СТЫД» ОТ SHAME?
Одну из статей украинской версии этого словаря довелось написать и мне — статью о стыде. В английском языке «стыд» это shame, в немецком — die Scham. В обоих случаях обнаруживается индоевропейский корень, который означает «скрывать», «прятать», «закапывать» что-то.
Славянский «стыд» происходит от «студити», в нем ощутим непереводимый оттенок внутренней застенчивости, робости души. Человеку становится зябко, когда он проникает в какую-то несвойственную ему область, рвет отношения с обжитой, привычной для него средой.
Община — это «теплый» мир, который соединяет людей живыми связями. Когда человек разрывает эти узы, ему становится не по себе, он испытывает своего рода душевный озноб. Интересно, что в древнерусских текстах «стыд» — широко употребимое слово. И, как мы видим, оно обозначает не совсем то же самое, что shame или Scham.
Известны высказывания Гегеля и Маркса о том, что стыд (die Scham) — это гнев, направленный внутрь. Но стыд именно как «стыд» застенчив, о нем так не скажешь. Это нечто такое, от чего уши краснеют. Но как выразить это «нечто» на другом языке? Отсюда задача: интерпретировать и наш «стыд», и английский shame, и греческий αίσχος таким образом, чтобы их целостный смысл, весь смысловой комплекс понятия «стыд» стал достоянием людей самых разных культур и наций.
Или вот восточно-славянское слово «правда». Очевидно, что «правда» — это нечто иное, нежели просто истина или справедливость. В отличие от истины, правда может быть грозной, зловещей, страшной. В «правде» неспроста ощутим отзвук «расправы». Вместе с тем это нечто подлинное, во что человек вкладывает себя, — то, что он в критический момент может высказать о жизни.
ЯЗЫКИ КАК «ОКНА БЫТИЯ»
Если за каждым языком стоит свое особенное бытие, то подобного рода «непереводимости» особой проблемы не составляют. Хочешь войти в мир древних греков — учи их язык, располагайся в нем с комфортом, твой поиск завершен.
Другое дело, когда ты осознаешь, что проблемы всех людей, независимо от их языковой и этнической принадлежности, в чем-то перекликаются. Когда понимаешь, что древние стоики и Левинас, Кант и Достоевский думали о ком-то, в принципе, одном и том же — о человеке, о тебе. И тогда возникает необходимость в скрупулезном истолковании слов и текстов.
Тогда стоит разбираться в нюансах, которые выражает тот или иной греческий термин. Где его смысловые пределы? Каким образом он сочетается с терминологией славянской, еврейской, английской, какой-то еще? Поэтому, мне кажется, смысл высказывания Хайдеггера о «доме бытия» не следует доводить до утверждения сепаратизма тех бытийственных миров, которые стоят за каждым языком.
В конце концов, все языки — это наше общечеловеческое достояние; в своей подлинной глубине они воссоединяются друг с другом. Каждый из них скорее окно в «доме бытия» — нашем общем человеческом доме.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
