ЧЕТЫРЕ ВСАДНИКА: конец мыслящего человека
Артуро Соуто. Четыре всадника Апокалипсиса, 1937 / wikiart.org
Есть апокалиптический образ, унаследованный от Иоанна Богослова: четыре всадника, скачущие навстречу концу времен. Белый, рыжий, вороной, бледный. Каждый несет свое. Но апокалипсис, о котором пойдет речь, не громогласен. Он не сопровождается трубами и знамениями. Он тих, методичен и давно уже в разгаре. Это не конец физического мира — это конец мира мыслящего. Смерть — удаленный доступ не тела, но духа. Угасание не жизни, но ее смысла. Четыре всадника этого апокалипсиса не скачут на конях. Они движутся в потоке истории, облаченные в одежды прогресса, просвещения, демократии и технологии.
Первый из них — упразднение трансцендентного из горизонта цивилизации. Второй — торжество Великого Среднего, массового человека, восставшего против самого духа культуры. Третий — вульгарный редукционизм и физикализм, превратившие науку из искания истины в производство объяснений без объясняющего, в абсурдную историю сотворения собора составляющими его кирпичами. Четвертый — искусственный интеллект, окончательно освобождающий человека от необходимости мыслить. В конце этого пути — не сверхчеловек Ницше и не гражданин утопии. В конце — агамбеновский голый человек, существо, сведенное к голой биологии, чья высшая цель — физиологический комфорт.
ПЕРВЫЙ ВСАДНИК: УПРАЗДНЕНИЕ ТРАНСЦЕНДЕНТНОГО
В
се начинается с того, что небо пустеет. Это не просто история секуляризации в банальном смысле — не просто угасание религиозных институтов или сокращение числа прихожан. Речь идет о глубинном онтологическом сдвиге: о том, что из самой структуры цивилизационного сознания исчезает вертикаль. Исчезает направленность вверх — не обязательно к Богу, но к тому, что превосходит наличное, к тому, что немецкая мысль называла das Unbedingte — безусловное.
Трансцендирующее мышление — это мышление, которое не замыкается на данном. Оно задает вопросы, которые принципиально не имеют эмпирического ответа: «зачем?», «что есть благо?», «что значит быть?». Это мышление Платона, устремленного к идеям. Это мышление Канта, исследующего трансцендентальные условия возможности опыта. Это мышление Хайдеггера, вопрошающего о бытии как таковом, за пределами явленного предметного существования. Без этого измерения мышление утрачивает свою фундаментальную природу — способность выходить за пределы себя.
Процесс упразднения трансцендентного растянулся на несколько столетий. Декарт разделил мир на мыслящую субстанцию и протяженную, но сохранил первую, передоверив их взаимную координацию третьей субстанции — Богу. Просвещение переместило абсолют из неба в разум — разум стал новым богом, но это еще был бог, еще была вертикаль. Позитивизм XIX века нанес следующий удар: объявил метафизические вопросы бессмысленными псевдопроблемами. Наконец, постмодерн, вкупе с так называемой аналитической философией завершил дело, объявив саму идею смысла нарративным конструктом, а любое утверждение об истине — скрытой властью или болезнью языка.
Когда трансцендентное упразднено, мышление теряет не просто предмет — оно теряет свое движение, точнее, свой modus vivendi. Мышление живет вопросом. Но вопрос требует горизонта, превосходящего уже известное. Если все сводимо к функции, пользе, нейронной активности или социальному конструкту, то не о чем спрашивать. Остается только описание, классификация, оптимизация. Мысль становится инструментом, а не путем. Из нее исчезает то, что Хайдеггер называл Besinnung — осмысление, вдумчивость, медитативное мышление в отличие от вычислительного.
Первый всадник не убивает сразу. Он меняет климат. После его прохождения вертикаль из культуры не исчезает мгновенно — она постепенно теряет авторитет, затем становится предметом иронии, затем — экзотикой, атавизмом, признаком недостаточной образованности. «Серьезные люди» больше не занимаются метафизикой. «Серьезные университеты» переводят философию на факультеты, которые финансируются по остаточному принципу. Вопрос «зачем жить?» становится симптомом депрессии, а не философской задачей. И в этом изменении климата незаметно гибнет нечто важнейшее.
ВТОРОЙ ВСАДНИК: ВОССТАНИЕ МАСС И ТОРЖЕСТВО ВЕЛИКОГО СРЕДНЕГО
Хосе Ортега-и-Гассет написал «Восстание масс» в 1930 году. Книга была встречена как политический памфлет, но на самом деле это диагноз антропологического сдвига. Ортега описал не просто количественный рост народонаселения и демократизацию политики. Он описал появление нового человеческого типа — массового человека, который принципиально отличается от «человека элиты» не происхождением и не богатством, но внутренней установкой по отношению к себе и к требованиям жизни.
Человек массы, по Ортеге, — это тот, кто не предъявляет к себе никаких требований. Он доволен собой. Он не чувствует нужды ни в совершенствовании, ни в превосхождении. Его самоощущение — не результат усилия, а исходная данность. Он «такой же, как все», и именно это является для него источником удовлетворения, а не тревоги. Мир представляется ему изначально готовым к употреблению — как техника, которой он пользуется, не задумываясь о том, как она устроена и кем создана.
Это не вопрос интеллекта в узком смысле. Среди людей массы могут быть дипломированные специалисты, ученые, интеллектуалы. Массовость — это установка, а не уровень образования. Массовый человек в науке — тот, кто работает в своей узкой специальности с профессиональной компетентностью, но за ее пределами мыслит как самый необразованный обыватель и при этом убежден в своем праве иметь мнение обо всем. Ортега называл таких людей «учеными невеждами» — существами, более опасными, чем просто невежды, потому что к незнанию у них добавлена самоуверенность специалиста.
С упразднением трансцендентного горизонта массовый человек получает идеальные условия для своего торжества. Раньше над ним стояло нечто, чему он должен был соответствовать, — или хотя бы делать вид, что соответствует, — и то, что служило пределом его эгоистических потребностей. Религиозный идеал, культурный канон, аристократический кодекс чести — все это были формы вертикали, удерживавшие Великое Среднее в определенных рамках. Вертикаль рухнула, и ничто больше не стоит выше среднего. Среднее становится нормой, а норма — целью.
Торжество Великого Среднего — это не просто культурный упадок, хотя и он тоже. Это изменение самого понятия о том, что есть человек и что есть достойная человеческая жизнь. Если раньше человек мыслился как существо, призванное к превосхождению — себя, обстоятельств, наличного, — то теперь он мыслится как существо, призванное к комфорту и безопасности. Пафос аскезы, усилия, подвига уступает место пафосу потребления, удобства, самовыражения без самопреодоления. И именно этот сдвиг открывает дорогу третьему всаднику.
ТРЕТИЙ ВСАДНИК: ВУЛЬГАРНЫЙ РЕДУКЦИОНИЗМ (ФИЗИКАЛИЗМ) И СМЕРТЬ ВОПРОСА
Наука — великое достижение человеческого духа. Но есть наука как искание, наука как экзистенциальное преодоление рутинной обыденности, и есть наука как идеология. Когда физикалистский редукционизм из частного методологического принципа превращается в метафизическую догму, происходит нечто принципиально важное: инструмент познания начинает диктовать условия самому познанию.
Редукционизм как метод правомерен и плодотворен исключительно в мире повторяющихся объектов: для понимания таковых полезно разложить их на составные части и исследовать их взаимодействие. Но вульгарный редукционизм делает из этого метода онтологическое заявление: сложное не просто объясняется через простое — оно и есть простое, и ничего сверх того, все есть объекты, и ничего кроме них. Сознание — это объект, нейронные процессы. Любовь — это объект, окситоцин. Красота — это эволюционный сигнал здоровья. Смысл — это иллюзия, созданная отбором для адаптивного поведения.
Это не наука — это псевдофилософия, причем весьма спорная и зыбкая. Но она мимикрирует под науку, пользуясь ее авторитетом. И она чрезвычайно привлекательна для массового человека, потому что освобождает его от необходимости мыслить о трудном. Если все объяснено через нейроны, гены и эволюцию, то не нужно задаваться вопросами о смысле, ответственности, свободе — это все лишь иллюзии, удобные нарративы, биологические костыли. Редукционизм дает массовому человеку то, что он любит больше всего: ответ без вопроса.
Философы аналитической традиции — Нагель, Чалмерс, Серл — давно и убедительно показали, что сведение сознания к физическим процессам наталкивается на «трудную проблему»: никакое описание нейронной активности не объясняет, почему есть субъективный опыт, почему боль болит, почему красное видится красным. Но этот аргумент остается уделом философских журналов с ограниченной аудиторией. В публичном пространстве побеждает упрощение.
Трагедия третьего всадника не в том, что наука не права. Наука права в своих методах и колоссально успешна в своих областях. Трагедия в том, что успех науки был использован для уничтожения пространства вопроса и для сведения ВСЕЙ РЕАЛЬНОСТИ к исчезающему малому пространству объектов. Вопросы, которые не имеют научного ответа — а именно они чаще всего наиболее важны для человека, — были объявлены либо бессмысленными, либо уже решенными. И когда вопрос исчезает, мышление умирает. Потому что мышление — это не обработка информации. Мышление — это пребывание в вопросе, выдерживание его тяжести, движение навстречу неизвестному. И когда умирает мышление, наука превращается в дьявольского монстра, как клинически точно было описано в романе Клайва Льюиса «Мерзейшая мощь» (с его зловещим ГНИИЛИ и культом Макробов).
ЧЕТВЕРТЫЙ ВСАДНИК: ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ И УПРАЗДНЕНИЕ МЫШЛЕНИЯ
Четвертый всадник приходит последним, и именно он ставит точку. Не потому, что он самый страшный в каком-то мистическом смысле, но потому, что он завершает то, что было начато первыми тремя. Он прибывает не как разрушитель — он прибывает как помощник. В этом его особенная опасность. Искусственный интеллект в его нынешнем виде — это машина генерации ответов. Она генерирует тексты, решения, рекомендации, объяснения. Она делает это быстро, убедительно, без усилий со стороны пользователя. Она не задает вопросов — она отвечает. И именно здесь таится цивилизационная ловушка: человек, имеющий доступ к неиссякаемому источнику ответов, постепенно теряет способность и, главное, мотивацию задавать вопросы самостоятельно.
Речь не о том, что ИИ «плохой» или «опасный» в смысле злого умысла. Речь о структурном эффекте. Когда письмо стало доступным, люди перестали упражнять память — зачем помнить наизусть то, что можно записать? Это описал еще Платон в «Федре» устами Сократа: Тевт изобрел письмо и обещал фараону, что оно укрепит память, но фараон возразил — письмо создаст лишь видимость знания, заменив живую память мертвым знаком. Платон предвидел именно эту логику: каждый протез мышления атрофирует соответствующую способность.
ИИ — не просто очередной протез. Это протез самого мышления как такового. Не памяти, не вычисления, не поиска информации — но связного рассуждения, генерации смыслов, создания текстов, выработки суждений. Если предыдущие технологии освобождали от физического и рутинного умственного труда, то ИИ претендует на освобождение от интеллектуального усилия как такового. И человек, окруженный ИИ со всех сторон — в учебе, в работе, в творчестве, в общении, — постепенно переходит к режиму потребления когнитивных продуктов вместо их производства.
Но здесь важно понять более глубокий уровень проблемы. Мышление — это не просто инструментальный процесс. Мышление конститутивно для человека. Не в том смысле, что человек определяется как «разумное животное» в схоластической формуле, но в том смысле, что именно в акте мышления — подлинного, усилийного, вопрошающего — человек становится собой. Ханна Арендт называла это vita contemplativa, противопоставляя ее не только физическому труду, но и деятельности как таковой. Мышление — это то, в чем человек присутствует наиболее полно и наиболее свободно.
Когда мышление делегируется машине, делегируется не просто функция, а измерение человеческого существования. Остается тело с его нуждами. Остается воля к комфорту. Остается социальное существо с его иерархиями и сигналами. Но исчезает существо, способное пребывать в вопросе, — существо, которое Декарт обозначил формулой cogito ergo sum и которое, как выяснилось, может существовать только до тех пор, пока cogito не передано на аутсорс.
ГОЛЫЙ ЧЕЛОВЕК: КОНЕЦ ПУТИ
Джорджо Агамбен ввел понятие «голой жизни» — bios, редуцированного до zoē, политической жизни, сведенной к биологическому существованию. В его анализе это понятие связано прежде всего с политическими структурами исключения — с лагерем как парадигмой современности, с суверенной властью, которая определяет, какая жизнь достойна жизни. Но сегодня можно говорить о другом роде редукции — не политической, но цивилизационной. О добровольном схождении к голой жизни.
Четыре всадника совместно производят нового человека. Без трансцендентного горизонта ему не к чему стремиться вверх. В условиях торжества Великого Среднего он не испытывает и потребности стремиться — достаточно быть как все. Редукционизм убедил его, что никакого «вверх» нет в принципе — есть только горизонталь нейронов и генов. Наконец, ИИ освобождает его от последнего усилия — мысли.
То, что остается, — это существо, устремленное к физиологическому комфорту. Не к счастью в аристотелевском смысле — eudaimonia как расцвет человеческих способностей. Не к блаженству в религиозном смысле. Не к самореализации даже в гуманистическом психологическом смысле. Но к комфорту — к отсутствию боли, дискомфорта, усилия. К тому, что Ницше называл «последним человеком»: существом, которое изобрело счастье — мелкое, теплое, безопасное.
Этот процесс не катастрофичен в обычном смысле. Нет взрывов, нет катаклизмов. Цивилизация продолжает функционировать — более того, она функционирует все эффективнее. ВВП растет. Продолжительность жизни увеличивается. Медицина совершенствуется. Развлечения становятся богаче. По всем измеримым показателям все хорошо. Именно это и есть признак коллапса: коллапс происходит в измерении, которое больше не присутствует, потому что не просто перестало считаться существенным, а окончательно выпало из человеческого мироустройства.
Хайдеггер писал о забвении бытия — Seinsvergessenheit — как о судьбе западной метафизики. Он имел в виду, что вопрос о бытии как таковом был постепенно вытеснен вопросами о сущем, о наличном, об используемом. Сегодня это забвение достигло своей крайней точки. Бытие не просто забыто — сама возможность его вопрошания устранена. Не насилием, но комфортом. Не запретом, но избыточным предложением ответов.
АПОКАЛИПСИС БЕЗ ТРУБЫ
Апокалипсис, описанный здесь, вовсе не по-библейски грандиозен. В нем нет четырех всадников, которых можно увидеть. Нет момента катастрофы, который можно зафиксировать. Есть только медленное, неуклонное, почти незаметное угасание того, что делало человека человеком в том смысле, который сам человек однажды придал этому слову.
Парадокс состоит в том, что этот апокалипсис не воспринимается как трагедия теми, кто его переживает. Человек, сведенный к физиологическому комфорту, не страдает от отсутствия трансцендентного — он о нем не знает. Как рыба не страдает от отсутствия воздуха. Страдание требует горизонта, на фоне которого нечто воспринимается как утрата. Но если горизонт тоже утрачен, то нет и страдания — есть лишь удовлетворенность или неудовлетворенность в рамках наличного.
Это и делает ситуацию по-настоящему безнадежной. Не в том смысле, что она неисправима теоретически, но в том смысле, что у нее нет внутреннего механизма самокоррекции. Кризис, который осознается как кризис, несет в себе семена преодоления. Но кризис, воспринимаемый как норма или даже как прогресс, лишен этой возможности.
Можно возразить: люди всегда предрекали упадок, и человечество всегда находило ресурсы для возрождения. Это справедливое возражение. Но есть разница между упадком отдельных цивилизаций и трансформацией самого антропологического типа. Рим пал, но латинская культура питала Возрождение. Средневековье хранило античную мысль и передало ее дальше. Всегда оставалось меньшинство — монахи в скрипториях, арабские ученые, ренессансные гуманисты, — которое несло огонь. Но все они несли огонь именно потому, что считали его ценным, считали мышление делом, достойным всей жизни.
Сегодня сам вопрос о ценности мышления снят. Он не решен отрицательно — он просто не поставлен, он исчез. И это принципиально иная ситуация. Когда вопрос не поставлен, негде взяться и ответу. Некому хранить огонь, которого никто не видит. Но и это еще не главная проблема. Подлинная — и абсолютно неразрешимая проблема (впрочем, проблема ли это?) — состоит в том, что из пространства цивилизации и культуры полностью отброшены символы трансцензуса, символическая смерть. Нет больше Иного, осталась только дурная бесконечность плоской «посюсторонности».
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Четыре всадника проехали. Первый опустошил небо. Второй заполнил освободившееся пространство серединностью. Третий объяснил серединность как норму природы. Четвертый обеспечил серединность всеми необходимыми ответами, не оставив нужды в вопросах. И в конце этого пути стоит человек — сытый, здоровый, развлеченный, подключенный, обслуженный. Человек без тревоги о трансцендентном, без стремления к превосхождению, без нужды в мысли. Как у Стругацких в «Трудно быть богом»: «просто жрущая и размножающаяся протоплазма».
Это не монстр и не злодей, и даже не варвар в традиционном смысле — Ортега-и-Гассет предупреждал, что новый варвар образован и технически компетентен. Это просто человек, из которого вышло то, что делало его большим, чем он есть. Голый человек, zoē без bios, биология без биографии, без истории и смысла. Существо, достигшее физиологического комфорта и не знающее, что это не вершина, а дно, абсолютный ад. Апокалипсис без трубы. Конец мира без самого мира. Последняя катастрофа пришла совершенно незаметно, по Хайдеггеру: катастрофа столь катастрофична, что ее никто не замечает.
И отсюда следует ключевой, кажущийся абсурдным вывод. Человечества больше нет, пусть не обманывает кажущаяся динамичной глобальная цивилизация. Это как свет звезд, которые давно умерли. Бессмысленно говорить о спасении человечества, о глобальных проектах, экономике, культуре, науке и т. д. Единственный просвет спасения — для отдельных людей, тех, кто несет в себе потенциал превосхождения человеческого, семена Иного. И, возможно, там — в Ином — то, что было отброшено человечеством (трансцендирующее мышление и его плоды), — раскроется во всей полноте. Но — главное — это уже не будет человек в его родовых характеристиках, это будет совершенно ИНОЙ разум — как людены в повести братьев Стругацких «Волны гасят ветер».
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
