ФИЛОСОФ АНАТОЛИЙ АХУТИН: о пустоте слов и «последней опоре» человечности

Анатолий Ахутин / kyivdaily.com.ua

КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ

Имя: Анатолий Ахутин

Дата рождения: 11 сентября 1940 года

Профессия: философ, специалист в области истории науки, философии науки, истории философии, культурологии

Анатолий Ахутин — уникальная фигура для украинской и — шире – постсоветской философии. В 2014 году он навсегда покинул Россию, добровольно и сознательно решив связать собственную судьбу с судьбой Украины, сражающейся за независимость и достоинство. Свой переезд в Украину он назвал «бегством от позора». Главной угрозой существованию человечества Ахутин считает нигилизм, который отнимает у человека то, что делает его человеком, — достоинство. Своими мыслями о прошлом и будущем мира философ делится в эксклюзивном интервью нашему изданию.

Huxley: Одна из ваших книг называется «Поворотные времена». Как бы вы охарактеризовали главный философский нерв «поворота» нашего времени?

Анатолий Ахутин: Моя книга рассказывает о поворотных временах в европейской истории. Сейчас мы переживаем поворотное время в мировом масштабе. Подобные времена принято называть кризисными. У греческого слова «кризис» есть исходное значение — «суд, решение». Сейчас мировая история переживает такое решающее время. Причем мы не очень понимаем, кто и по каким законам нас судит.

Я думаю, это потому, что человечество несет свой суд в самом себе. Приговор выносится его собственными суждениями и поступками. Вся мировая история — по известному слову Ф. Шиллера — это судебный процесс, длящийся тысячелетиями. Сейчас мы находимся в одной из кульминационных точек этого процесса: нас призвали к ответу, а ответов у нас нет — и мы судорожно пытаемся нащупать, что можно сказать в свое оправдание. Вот это и есть кризис «поворотного времени», времени решающего.

На мой взгляд, истоки этого «поворота» нужно искать в середине XIX века, когда по Европе, а потом и по всему миру, начали бродить разного рода призраки. Это не только пресловутый «призрак коммунизма» Маркса. Британско-немецкий публицист Хьюстон Чемберлен, например, причислял к таким призракам арийский расизм. Призраки эти сумели воплотиться.

Один воплотился в российском коммунизме, другой — в немецком нацизме. И, разумеется, стоит назвать еще один, самый главный призрак, который приблизил к нам время суда, — призрак нигилизма, о котором говорил Ф. Ницше. Не все страны мира пострадали от них в одинаковой степени.

Забрав миллионы жизней и дискредитировав себя, призраки коммунизма и расизма выдохлись и растворились в воздухе истории, но породивший их призрак нигилизма остался. Более того, сегодня нигилизм и сопротивление ему становятся тотальными.

Но, говоря о сопротивлении, важно понять, что именно мы защищаем от нигилизма? Потому что далеко не у всех людей на самом деле есть что защищать… Чему именно и по какой причине мы должны сопротивляться? Воля к власти (к жизни), с помощью которой Ницше думал преодолеть нигилизм, оказалась сама его обликом. Нигилизм — такое продолжение воли к власти, которое доводит эту волю и власть до предела жизнеотрицания.

Для меня лично воплощением подобного нигилизма, враждебного любым проявлениям живого и полноценного бытия, является современная Россия. В той террористической «операции», которую ведет Россия в Украине, она подошла к пределу уничтожения человеческого.

Так она реализует свое существование — обращая живое «нечто» в мертвое «ничто». Я намеренно выбираю такие предельные метафоры, чтобы мы смогли различить главнейшие черты того нигилистического «поворота», который сейчас совершается в мире и угрожает самим основам человеческого бытия.

Huxley: Можно ли этот «поворот» представить как некое пограничье культурных эпох, главным признаком которого, по терминологии Лотмана, должен быть «культурный взрыв»?

А. А.: В этом месте философ для начала должен бы задать вам встречный вопрос: «А что, собственно, мы имеем в виду, когда говорим о культуре?» Потому что это очень сложное понятие. Тем более что в «поворотные времена» определенные смыслы перестают быть закреплены за определенными словами знакомым нам образом.

Все слова, к которым мы давно привыкли, — «культура», «субъект», «гуманизм» — все они становятся пустыми. Внутри них привычные смыслы больше не живут — нам еще только предстоит найти новые. Попробуем подойти к ответу на ваш вопрос, прибегнув к аналогии.

Возьмем, к примеру, рубеж XIX–XX веков, так называемый Серебряный век в России. Общая характеристика его как декаданса, безусловно, верна. Но что было главным тоном этого культурного «взрыва»? Едва ли не эсхатологические «предчувствия и предвестия» — крутого поворота, кризиса, Страшного суда.

Александр Блок пишет «Кризис гуманизма», Андрей Белый в 20-х годах написал целую серию брошюр под общим названием «На перевале». В заголовке каждой из них встречается слово «кризис»: «Кризис сознания», «Кризис мышления», «Кризис культуры»… Вообще, это слово самое частотное для 20–30 годов XX века. У каждого времени есть свое главное слово. На рубеже Нового времени, например, наиболее употребляемым было слово «новое», а в культуре начала XX века острое предчувствие радикального поворота было выражено словом «кризис».

Одно из самых сильных высказываний о кризисности эпохи мы находим у Мандельштама: у века-зверя перебит позвоночник, склеивать который придется собственной кровью. Период декаданса, период «культурного пограничья» завершился. После него наступил настоящий, не календарный XX век, поэма о нем — без героя. Кризисная суть наступающего времени была прочувствована заранее, как видим, замечена чутким слухом поэтов и философов. Э. Гуссерль накануне смерти (1938 г.) говорит о «Кризисе европейского человечества».

Но сегодня суд истории обретает такую глубину и силу, для которой нет образов и определений у прошедших эпох. У нас в руках все первичные силы творения, а потому и уничтожения, ответственности же мы выучены плохо. Мы лишились слов — никакие прежние понятия, концепции и теории больше ничего не могут подсказать нам о нашем времени. Мы не знаем, что явится перед нами за его «поворотом». И вообще — явится ли, будет ли там хоть что-нибудь?

Современная историческая ситуация ощущается чуть ли не как эсхатологичная, есть предчувствие возможного конца проекта под названием «Человек» в целом. Культура реализует себя в историческом времени, но «последние времена» делают «культурный взрыв» бессмысленным и невозможным. Территория культуры стала каким-то убежищем, а сама она — секулярной религией.

Катастрофичность поворота такова, что культура как бы онемела, утратила дар речи перед лицом тотального кризиса. Но все, что ожидает нас за этим поворотом, происходит прямо здесь и сейчас. В этом смысле российская война против Украины для меня не какой-то случайный или отдельный эпизод истории. Она — символ и воплощение предельного противоборства нигилизма и человеческого достоинства.

Речь идет не только о существовании государства Украина, но и о существовании в мире чего-то по-настоящему достойного — того, что действительно стоит защищать! Когда распадается смысловая ткань культуры, это «что-то» не всегда можно определить словами. И если за поворотом истории, по итогам мирового суда, нас «что-то» все-таки ожидает, то оно само найдет для себя понимание и подберет нужные слова.

Сейчас же я могу сказать только о том, что лично для меня является «последней опорой» человечности, за которую стоит идти в бой с нигилизмом, — это достоинство человека, за которое украинцы стояли на Майдане. Для меня это фундаментальное, философски очень значимое понятие. И это понятие цивилизационное, потому что достоинство отдельного человека можно расширить до понятия достоинства народа, достоинства суверенного государства.

Достоинство — это столп, на котором еще держатся цивилизация и культура. После Второй мировой войны, на третьей сессии Генеральной Ассамблеи ООН, была опубликована Всеобщая декларация прав человека. Там в первом пункте сказано: «Человеческое достоинство неприкосновенно». Ранее такой формулировки не существовало — ни в американской, ни во французской декларации прав человека.

К идее достоинства как универсальной ценности люди пришли не сразу — это представление родилось в противостоянии человечества с гитлеризмом, расизмом, сталинистским коммунизмом. «Век-зверь» наглядно показал, что, если сломлено достоинство человека — все, человеку больше незачем жить! Просто потому, что в нем сломано решающее. Его уже нет, хотя человек может этого и не заметить. И если за новым историческим поворотом нас все еще ожидает какое-то будущее, то, на мой взгляд, оно может родиться только из этой точки.

Почему, как вы думаете, чекисты пытали людей? Вовсе не для того, чтобы выбить какие-то абсурдные показания. Целью государственного террора было сломать человека, подавить волю к сопротивлению. Для обобщенного российского нигилиста неприемлемо именно чувство собственного достоинства другого — оно воспринимается как угроза в любых проявлениях: у отдельного человека, у целого народа, у соседнего государства. В итоге государство превращается в машину для уничтожения человеческого достоинства.

Если перефразировать известное выражение Декарта, то формула тотального нигилизма может звучать так: «Я уничтожаю, следовательно, существую». Когда в 90-х в российских деревнях разрешили создавать частные хозяйства, соседи их сжигали — таким образом российский нигилизм уравнивал всех в безответственности и безысходности.

Этим же нигилистическим ресентиментом, мстительным комплексом неполноценности питается нападение России на Украину. Милитаризированный российский нигилизм тотален и хтоничен — с ним невозможно «договориться по-хорошему», и это именно то, чего не понимают на Западе.

Huxley: Можем ли мы для борьбы за человеческое достоинство черпать силы, образы и смыслы в предыдущих культурах?

А. А.: Безусловно. Борьба России и Украины — разве это не библейское противостояние Давида и Голиафа? Да-да, этих параллелей очень много. Вспомните, как маленькая Греция бросила вызов огромному Персидскому государству. Или возьмите борьбу за свое существование крошечного Израиля с враждебным миром, который объявил своей целью ликвидацию государства Израиль.

Современное человечество не выросло на пустом месте, оно стоит на колоссальном культурном фундаменте. Культура оставила нам многочисленные подсказки, которые становятся особенно важны в кризисные моменты. Достаточно вспомнить хотя бы Симону Вейль, которая говорит о работе по «укоренению» человека в первоистоках своего духовного внимания, как бы собирая его из осколков культур прошлого: от античности и христианства до Новейшего времени. Вейль говорила о необходимости несобственнического осознания себя и мира, о дисциплине души, об открытом, несострадательном соучастии в страданиях человека.

На заре нашего времени человек был призван к «совершеннолетию», и время по сей день требует от нас «повзрослеть». Речь не об индивидуализме, а наоборот, о создании более зрелых форм общения как внутри отдельных обществ, так и на глобальном уровне. Это «совершеннолетие» подразумевает восстановление человека в его достоинстве — осознанное принятие им ответственности, самостоятельности и способности к широкому мышлению, дающему возможность смотреть на себя со стороны. Культуры прошлого могут оказать нам в этом существенную помощь.

Нетрудно заметить, что я первым делом имею в виду эпоху Просвещения. Кто только не критиковал ее за индивидуализм, радикальный рационализм и связанные с ним политические и социальные последствия. Бессмысленно говорить о возрождении и сожалеть об утрате какой-либо традиции, просто потому, что мы не можем один в один скопировать прошлое. Но Просвещение с его культом разума требует от человека именно этого: взрослого, ответственного, совершеннолетнего, самостоятельного мышления. И этому нам следовало бы поучиться.

В Украине был замечательный философ и религиовед Игорь Анатольевич Козловский. Он пробыл 700 дней в пыточной российской тюрьме. Заключение истощило его силы и стало причиной его преждевременной смерти, но не сломало достоинства. У него было несколько очень важных для меня понятий. Козловский говорил о войне как замечательной возможности для человека «повзрослеть». Эта тема порожденного войной «взрослого» сознания оказывается напрямую связана с темой Просвещения.

Игорь Анатольевич развивал понятие «экзистенциального разума». Это разум, который, с одной стороны, понят в самом серьезном кантовском смысле, но, с другой — он экзистенциальный в смысле хайдеггеровском. При этом Козловский не разделяет склонности Хайдеггера к своеобразным полумистическим заигрываниям с «кровью и почвой».

Отвлекусь на минуту на Хайдеггера. Для меня казус Хайдеггера — не только его личный провал в нацизм (на нем, несомненно, лежит ответственность за преступления нацизма). Трудность в том, что в Хайдеггере европейская философия поставила под вопрос саму себя. Не он ввел нацизм в философию, а в его лице европейская философия вступила в нацизм (как она же в лице Маркса вступила в коммунизм).

Хайдеггер — могучий философ, мы вряд ли найдем хотя бы одного современного мыслителя, который так или иначе не испытал бы его влияния. Его «экзистенциальная онтология» не просто повлияла, она вошла в базис современной философии. Но «экзистенциальный разум» Козловского скорее близок к понятию «гуманитарный разум», которое в свое время ввел мой учитель Владимир Библер. Он предложил переосмыслить разум, сместив акцент с картезиански-кантовского познания на диалог логических культур («разумов»).

Взгляд на разум как на «экзистенциальный» инструмент понимания себя и мира иначе выстраивает взаимоотношения между логикой, мышлением и этикой. «Поворотные времена» — это еще и «перемена разума». Если человеческое выживет, то, возможно, благодаря тому, что «повзрослеет» и отважится на такой поворот.

Huxley: Вы говорите о достоинстве как о некоем бытийном стержне человеческой жизни. Но где оно обитает — в человеке, в культуре? На каком «жестком диске» оно записано?

А. А.: Есть экзистенциальные феномены, которые невозможно вызвать из небытия по приказу. Это относится и к человеческому самосознанию. Вероятно, в человеке должен совершиться какой-то внутренний переворот. В религии, философии, искусстве существуют какие-то ценностные якоря, спасательные круги, за которые можно держаться, а как и за что именно держаться — это все человек должен решить для себя сам.

«Совершеннолетнее» сознание означает, что ответственное решение за тебя не примет никто. Более того, ты сам решаешь — обладаешь ты таким качеством, как человеческое достоинство, или нет. Проблема в том, что вне кризисных ситуаций у достоинства не очень понятные людям, непроявленные свойства.

Обнаружить его можно только по силе сопротивления и только тогда, когда достоинство пытаются попрать. Кризис — это всегда испытание достоинства. Его проходили христианские мученики, узники лагерей и народы, защищающие свое право на свободу и особую историческую судьбу.