ЯЗЫК И КУЛЬТУРНЫЙ КОД: ресурс или проклятие
Алтарь наций. Фрагмент инсталляции. Украинская художница Оксана Мась
Однажды великий немецкий философ Мартин Хайдеггер нашел универсальную метафору для языка, назвав его «домом бытия». Универсальную потому, что в этом доме обитают наша личность, коллективное мышление и идентичность, социальные институты и практики, наше прошлое, настоящее и будущее. Неудивительно, что в этом же доме обитает и экономика. Можно сказать, что язык народа и культурный код народа определяют в его судьбе если не все, то очень многое. Существуют ли языки и культуры, которые являются драйвером экономического развития, и те, которые значительно его затрудняют? Каким образом на экономические и производственные показатели влияют такие ситуации как мультикультурализм и полилингвизм?
СКОЛЬКО СТОИТ ЯЗЫК?
В
60-е в Канаде были проведены исследования, которые показали, что франкофоны Квебека со знанием английского зарабатывают больше, чем англоговорящие со знанием французского, проживающие за пределами этой провинции. В те же годы выдающийся экономист украинско-еврейского происхождения Джейкоб Маршак впервые предложил рассматривать язык как ресурс, в который можно инвестировать и получать прибыль. Видимо, полилингвист Маршак прекрасно понимал, о чем говорит. Избранный незадолго до смерти президентом Американской экономической ассоциации, защитивший докторскую в Оксфорде, работавший в университетах Германии, Британии и США, он был сыном скромного киевского ювелира, чьи детство и юность прошли в мультикультурной среде украинской столицы. Тонувшую в пучине Гражданской войны империю Маршак покинул в 21 год. И если принять во внимание утверждение социолингвистов, что культурный код окончательно «прописывается» в человеке примерно между 18 и 25 годами (formative years по Карлу Майнгейму), то именно говорящий на украинском, русском и идише Киев сформировал взгляд на мир, без которого карьера ученого-экономиста была бы вряд ли возможна. Однако примеров подобных блестящих карьер в различных областях знаний, которые в XXI веке сделали на Западе выходцы из Украины, десятки!
ЯЗЫК И ДЕНЬГИ
Сегодня экономики развитых стран не практикуют натуральный обмен, поэтому нам невозможно представить как бы они функционировали без денег. Однако сами «деньги», как понятие, очень часто приходят в языки и культуры извне, являясь продуктом этно-языковых контактов, без которых производство и экономика невозможны. Английское слово money происходит от латинского moneta — прозвища богини Юноны, предсказавшей землетрясение (moneo — предвещаю, предсказываю). За это благодарные римляне не только воздвигли ей храм, но и стали чеканить при этом храме динарии, которые позже в результате торговли и завоеваний попали на Британские острова. В германских землях динарий непонятным для лингвистов образом превратился в pfennig. Возможно, под влиянием латинского pannus — «ткань», которая в эпоху средневекового натурального обмена и дефицита монет служила средством платежа и с успехом заменяла деньги. Польские деньги рieniądze на самом деле не польские, а те же немецкие переделанные на славянский манер пфенниги. Общеизвестно, что русские деньги — не русские, а переиначенное тюркское teŋge — «печать». Не стоит удивляться, что и с «грошами», которыми сегодня в Европе называют деньги только украинцы и белорусы, не все очевидно. Их этимологический исток — северо-итальянское прозвище динария — grossus. «Большой» или «толстый» динарий понадобился потому, что маленький динарий однажды оказался не в состоянии обслуживать бурный рост торгово-экономической активности. На территорию Украины «гроші» попали из Чехии, где в XIV–XV веках находился главный эмиссионный центр Европы, и уже здесь стали полноправными деньгами.
МОДЕРНИЗАЦИЯ И КУЛЬТУРНЫЙ КОД
Эти факты говорят о том, что рост торговли, развитие промышленности, финансовая деятельность не знают политических, религиозных и культурных границ. То же самое можно сказать о языковых и этнических контактах, особенно если это касается ближайших соседей. Поэтому у экономического роста и успешной экономической политики есть одно непременное условие — без него никак: гуманитарная политика не должна быть репрессивной по отношению к другим языкам и культурам; общество должно стать открытым, адаптивным и принять неопределенность как часть культурного кода и допустить в свой мир Другого как равного. Язык — это архаический маркер идентичности. Такой же, например, как цвет кожи. В традиционных обществах он четко делил людей на своих и чужих. Другое, инаковое, непохожее воспринимается со страхом и недоверием. Такое общество бережно, веками хранит неизменным и защищает свой уклад жизни, а любые инновации воспринимает как угрозу существованию. Сопротивление модернизации в первую очередь происходит на уровне культурного кода и языка.
ДВЕ ИТАЛИИ В ОДНОЙ
Вышесказанное стало научной истиной благодаря Роберту Патнэму, который, занимаясь исследованием социального капитала, задался вопросом: в чем причина того, что север Италии экономически и промышленно более развит, чем аграрный юг страны? Патнэм предположил, что все дело в качестве гражданской жизни: на севере и сейчас, и сотни лет назад гражданская активность била ключом, принимая форму различных коммун, гильдий, обществ и ассоциаций. На промышленно слабо развитом аграрном с его традиционной патерналистской культурой юге ничего подобного не наблюдалось. Причины отличий между Севером и Югом, согласно гипотезе американского экономиста Нэйтона Нанна, возникли в XVI веке, когда в результате глобального похолодания северные народы вынуждены были сформировать более мобильный, более адаптивный тип культуры. Доверие — фундаментальная основа любого общества, она выражается в способности к самоорганизации без принуждения извне. Но в дальнейшем оказалось, что доверие, как одна из главных проявлений социального капитала, по-разному реализуется в различных социальных практиках.
Северяне меньше опасаются неопределенности и больше склонны доверять «дальнему» как «ближнему», включая его в свой «радиус доверия» (термин Фрэнсиса Фукуямы). Неудивительно, что локомотивом объединения Италии в единое государство были именно северные регионы. Южане же свое доверие отдают «ближнему» — клану, семье, общине. Не правда ли, их коллективные мировоззренческие установки во многом напоминают украинские, когда преданность и лояльность ценятся выше профессионализма, стабильность и контроль — выше инноваций, а кланово-групповые интересы — выше общественных. В том числе, это находит отражение в государственной политике, подавляющей социальный капитал, стремлении правящей элиты все контролировать и регламентировать: сферу языка, религии, культуры, образования, деятельность соцсетей, СМИ и общественных организаций. В открытой культуре, которая нацелена на инновации и развитие, все это в значительной степени прерогатива неформальных самоорганизующихся гражданских институтов.
КУЛЬТУРА МОСТОВ И КУЛЬТУРА ЗАБОРОВ
Социальный, культурный капитал вполне измерим математически, так же, как финансовый или человеческий капитал. По типу, который влияет на экономическое развитие, его делят на открытый (bridging) и закрытый (bonding). Проще говоря, есть культуры, которые строят мосты, а есть, которые возводят заборы. Насколько верна эта метафора, можно судить по архитектурным различиям частных домов в Украине и экономически развитых странах Запада. Необходимо подчеркнуть, что не бывает плохих и хороших культур, так же, как и плохого и хорошего социального капитала. Bridging и bonding имеют свои преимущества и ограничения. Их примеры можно найти как на Западе, так и на Востоке. На основе bonding, например, в Ирландии работают мощные кредитные союзы, помимо прочего, являющиеся основой демократической избирательной системы страны, которая с 90-х годов стала показывать уверенный экономический рост. Bonding характерен и для корейской культуры. Используя преимущества данного типа социального капитала, компания Samsung стала глобальным брендом, который успешно конкурирует с Apple, созданным на основе bridging. В этих примерах содержится важный урок для Украины: модернизация и экономический рост невозможны на базе формального копирования демократических законов и институтов. Потому что обнаруженная учеными корреляция между уровнем демократии и экономическим развитием без гуманитарной политики не дает ответа на вопросы «как это работает?» и «что с этим делать?». Модернизацию можно организовать на базе любой культурной традиции, но для этого нужно преодолеть культурную инерцию и сделать ставку на адекватную коррекцию культурного кода.
КУЛЬТУРНЫЙ КОД И ШРАМЫ ИСТОРИИ
Результат невозможно получить быстро, на это могут уйти десятилетия, поскольку культурные коды обладают фантастической устойчивостью. Так, было обнаружено, что в годы Второй мировой население Италии активно поддерживало антисемитскую политику именно в тех районах, где еще в XIV веке организовывали гонения на евреев, обвиняя их в распространении чумы. В африканских регионах, где до XVIII века процветала работорговля, до сих пор фиксируется крайне низкий уровень доверия и социального капитала в сравнении со странами, не затронутыми этим явлением. Турецкое иго у некоторых балканских народов сформировало интересную черту характера: никогда не говорить «нет», со всем соглашаться и обнадеживать, «кормить завтраками». Тактика избегания принятия решения — это не только следствие консерватизма, настороженного отношения к чему-то новому, но еще и нежелание брать на себя ответственность.
В Албании «да» и «договорились» вовсе не означают, что вы договорились на самом деле. А болгарский язык бережно хранит аналог знаменитой латино-американской «маньяны»: «Не отлагай днештната работа за утре, като можеш да я свъершиш в другиден!». Путешествуя по Доминикане, я сталкивался с весьма оригинальным религиозным обоснованием идеи маньяны: «Не стоит спешить решать проблемы. Кто мы такие, чтобы решать проблемы, посланные нам непостижимой волей всемогущего Бога?!». Этот культурный код, вероятно, тоже был сформирован веками рабства. Но чем бы ни было аргументировано отношение к труду, понятно, что неявки, опоздания и сорванные сроки выполнения работ, зашитые в культурный код, вряд ли будут способствовать развитию технологических инноваций и повышению производительности труда. Не будем забывать, что Украина вплоть до XVII века поставляла рабов для Османской империи, Ближнего Востока и Западной Европы. Наши предки попадали туда в результате набегов крымских татар.
Когда ты веками накапливаешь компетенции, необходимые для выживания, а не для развития, то неудивительно, что культурный код будет сопротивляться любым попыткам ввести единые для всех институциональные правила, законы, стандарты. Вернее, ввести их формально можно, но в реальной поведенческой практике все равно «нужда закон меняет», как любил говорить знаменитый украинский атаман Иван Сирко. Нужно сказать, что социальный капитал в Украине не однороден, и это тоже следствие культурных кодов, сформировавшихся столетия назад, но до сих пор оказывающих влияние на социально-экономическое развитие. Как показали исследования профессора Парижской школы экономики Екатерины Журавской, черта оседлости, несмотря на бурные и трагические события XX века, до сих пор определяет параметры культуры людей, проживающих на этих территориях. Для украинских земель к западу от черты характерна инерционная культура, отмеченная высоким уровнем доверия друг к другу, но низким уровнем демократизма.
ЯЗЫК И ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ
Экономика — это совокупность разного рода актов социального поведения, в том числе и тех, которые закреплены в культурных практиках и языке. Причем язык стереотипизирует поведение, включая и поведение экономическое, на глубинном, подсознательном уровне. Возьмем для примера отношение к частной собственности. Русское слово фиксирует принадлежность чего-то «себе», а украинский язык делает совершенно иной акцент: в слове «власність» власть и собственность оказываются неразрывно связаны. Трудно отделаться от мысли, что именно власть понимается здесь как источник собственности, что очень отличается от того, как воспринимают личное благосостояние в протестантской, англо-саксонской культуре — как результат благословенного Богом ежедневного труда. Возьмем другой пример. Исследователи обратили внимание, что там, где в английском языке по отношению к чему-либо употреблено have, в русском, как правило, используют «есть», а не «имею». Объяснить это возможно следующим образом: язык закрепил представление о том, что в самодержавном государстве территория и все, что на ней находится, всецело принадлежат самодержцу. Когда ты пользуешься собственностью государя по его воле, ты можешь сказать, что она у тебя «есть», но не можешь сказать, что ты ее «имеешь». Представляется, что сегодняшний статус частной собственности в России существенно не изменился.
DIVERSITY КАК КОГНИТИВНОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО
Язык предшествует культуре, хотя и отражает изменения, происходящие в ней. Не удивительно, что, не осознавая этого, наша «языковая личность» смотрит на мир его глазами, принимая определенную картину мира и поведенческие практики. Иногда, чтобы добиться успеха, приходится трансформировать культурный код, иногда достаточно в случае необходимости просто перейти на другой язык. Так, как это сделали в Южной Корее, запретив пилотам корейских авиакомпаний общаться по-корейски. По инструкции, во время полета экипаж должен использовать только английский. Это ноу-хау позволило снизить количество аварий, наладить более эффективную связь пилотов с диспетчерскими службами и повысить качество работы в целом. Все дело в том, что традиционная культура общения корейцев — культура вежливости. Она очень ритуализирована и не предусматривает быстрого ответа на быстрый вопрос. Но для многих современных видов деятельности скорость реакции оказывается критически важна. Так же, как бывает критически важна и скорость обучения, приобретения новых знаний и навыков. И тут на помощь опять приходят языки. Исследования показали, что билингвы лучше и быстрее усваивают новые знания, чем монолингвы. Причина в том, что «переключаясь» с одного языка на другой, мозг билингвов получает нагрузки, которые ведут к когнитивным преимуществам. С этой точки зрения для граждан Украины, с детства погруженных в двуязычную среду, русский язык можно считать бесплатным когнитивным бонусом, делающим их более обучаемыми и адаптивным.
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ВЫГОДЫ БИЛИНГВИЗМА
В зависимости от того, какой будет политика украинского государства в гуманитарной сфере, русский язык может сыграть или не сыграть роль драйвера экономического роста. Исследования африканских стран обнаружили корреляцию между большим количеством языков и низким уровнем доходов. А исследования в США демонстрируют, что Сан-Франциско и Лос-Анджелес обязаны своим экономическим процветанием лингвистическому многообразию. Полилингвизм и полиэтничность культуры Силиконовой долины можно считать образцом, на который равняются современные компании. Хотя в тех же США существуют и другие примеры. В частности штат Цинцинати, который относится к экономически наиболее депрессивным, печально известен лингвофобиями своего моноязычного населения. Но в последнее время власти осознали необходимость изменения культурного кода для развития штата. Экономики таких разных стран, как Швейцария, Сингапур, Канада, Индия – лучшее доказательство тому, что не только высокий социальный капитал снижает издержки, но и лояльное отношение к полилингвизму своих граждан. Поэтому второй и третий государственные языки этим странам попросту экономически выгодны. Так же, с учетом снижения затрат на коммуникацию, разрабатывает свою лингвоэкономическую политику и ЕС.
РУССКИЙ ЯЗЫК КАК УКРАИНСКИЙ РЕСУРС
Несмотря на вечный спор универсалистов и релятивистов, можно считать научным фактом: сколько существует языков, столько существует и несводимых друг к другу картин мира, способов восприятия реальности. Не только языки жителя Киева, Лондона и Гонконга отличаются друг от друга — отличается реальность, в которой они живут. Второй язык — это еще и важный для успеха любого проекта модернизации мировоззренческий сдвиг, благодаря которому можно провести коррекцию культурного кода, перестать избегать неопределенности и страха перед будущим. Не будем забывать, что русский язык совсем недавно обслуживал масштабный имперский и советский проект модернизации огромной страны. И несмотря на то что роль русского как lingua franca на постсоветском пространстве снижается, вряд ли стоит отказываться от научного и культурного наследия, наработанного на этом языке, в том числе и самими украинцами. Не будем забывать, что такие слова как «мабутнє», «мрія», «світогляд» и «свідомість» в украинском языке появились только в XIX веке, их искусственно создали Михаил Старицкий и Иван Нечуй-Левицкий. Не только история языка, но и анализ данных Всемирного обзора ценностей (World Values Survey) говорит о том, что украинский культурный код отличается от западно-европейского «проективного капитала». Если мы хотим в обозримом будущем добиться устойчивого экономический роста, то сделать это можно, задействовав для украинского проекта развития ресурсы не только украинского, но и русского языка.
В XXI веке, на пороге глобальных перемен и кризисов стоит лишний раз задуматься о том, насколько вообще целесообразно стигматизировать тот или иной язык или культуру по политическим или каким-то другим мотивам. Не лучше ли рассматривать их как ресурс развития? Ведь языки не воюют между собой, не отправляют никого в концлагеря, не вводят санкции — все это делают люди! Знание разных языков и культур делает нас сильнее, мудрее и адаптивнее, а значит, немного ближе к тому гармоничному миру, в котором мы все мечтаем жить
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
