Меню
По вопросам совместных проектов editor@huxley.media
По вопросам сотрудничества c авторами chiefeditor@huxley.media
Телефон

«КОНЕЦ СЛОЖНОЙ КУЛЬТУРЫ»: почему общество отказывается от своих достижений

«КОНЕЦ СЛОЖНОЙ КУЛЬТУРЫ»: почему общество отказывается от своих достижений
Photo by Dibakar Roy on Unsplash

 

В истории человечества бывало не раз, когда эпоха необычайного многообразия идей, стилей и образов жизни сменялась эпохой единомыслия, упрощенного языка и коротких ответов. Иногда такое упрощение было результатом катастрофы, но порой его выбирало само общество. Сегодня о «конце сложной культуры» говорят авторитетные эксперты в самых разных областях. Попробуем разобраться, так ли это и почему вообще упрощение и сложность чередуются в истории культуры.

 

УТОМЛЕННЫЕ СЛОЖНОСТЬЮ

 

Весной 415 года в Александрии толпа под предводительством церковного чтеца Петра растерзала Гипатию — математика, астронома и главу местной неоплатонической школы. Эта сцена веками подавалась как торжество христианского мракобесия над античным культом разума. Однако историческая реальность была сложнее: убийство Гипатии стало результатом политического противостояния между префектом Орестом и епископом Кириллом. Но произошло оно на фоне действительно очень острых философских и религиозных конфликтов. Достаточно сказать, что за двадцать четыре года до этого убийства, при императоре Феодосии I, был разрушен знаменитый александрийский храм Серапеум. Ожесточение нарастало вместе с культурным хаосом. Александрия поздней античности во многом похожа на наш сегодняшний мир. В одном городе спорили неоплатоники, христианские богословы, иудейские толкователи, гностики, почитатели египетских богов. Для александрийца, так же, как и для современного европейца, ни одна истина не была очевидной. И именно в этом «бульоне» тотальной неопределенности рождалась потребность в единственно правильной картине мира, привлекательной своей «завершенностью».

В 1941 году психоаналитик Эрих Фромм в книге «Бегство от свободы» сформулировал эту проблему примерно таким образом: может ли человек настолько устать от «сложной» неопределенности, что добровольно предпочтет ей «простоту» несвободы? Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит оговориться: упрощение общества — явление не такое однородное. Структурное упрощение сопровождается исчезновением институтов, профессий, технологий, торговых сетей. Культурное — сокращением разнообразия существующих одновременно идей, стилей и образов жизни. Когнитивное — нетерпимостью к тому, что выходит за пределы простых объяснений, предлагаемых черно-белым мышлением. Но все эти процессы вполне могут не совпадать. Третий рейх — пример того, как технически и административно сложное государство навязывает гражданам предельно упрощенную картину мира. А может быть и так, что распад государства открывает дорогу культурному многообразию. Полезно различать и другое: исчезает ли сложность совсем или только переезжает — с фасада в каркас, из головы в машину, из ремесла в инфраструктуру.

 

ПЕРВАЯ КАТАСТРОФА ГЛОБАЛИЗАЦИИ

 

В 1982 году у турецкого мыса Улубурун был найден корабль, затонувший около 1320 года до н. э. На борту обнаружили примерно 10 тонн кипрской меди и около тонны олова — ровно та пропорция, которая необходима для получения бронзы. Но кроме этого — стеклянные слитки, египетское золото, эбеновое дерево, слоновую кость. Корабль оказался своего рода моментальным «фотоснимком» сложности того мира, в котором фараоны, хеттские цари и правители Вавилона обменивались письмами, подарками и невестами. Около 1200–1150 годов до н. э. этого мира не стало — сгорел Угарит, рухнуло Хеттское царство, опустели микенские дворцы. Историк Эрик Клайн описывает это как системный коллапс: засухи, землетрясения, набеги «народов моря» и разрыв торговых путей усиливали друг друга. Греция «упростилась» настолько, что на несколько столетий греки утратили письменность. Но именно из этого «провала» чудесным образом выросли полисы, финикийский алфавит в греческой адаптации и в конце концов — философия и культура, которой мы восхищаемся по сей день.

Получается, что разрушение сложной системы открыло место для совершенно иной сложности? То есть в истории действует нечто вроде постоянного «созидательного разрушения», о котором писал в своей экономической теории Йозеф Шумпетер. Но, увы, есть и куда более драматичные сценарии. Когда Тасмания около 10 тысяч лет назад отделилась от Австралии морем, на острове осталось несколько тысяч человек. Европейцы, прибывшие в XVII–XVIII веках, обнаружили у тасманийцев примитивнейший набор технологий: ни костяных орудий, ни рыболовных крючков, ни сетей, ни копьеметалок, ни бумерангов. Археология свидетельствует, что все это у тасманийцев было, но около 3,5 тысяч лет назад исчезло. Антрополог Джозеф Хенрик объяснил данное явление так: популяция стала слишком маленькой, и количество людей, способных передавать друг другу навыки, с каждым поколением уменьшалось. С этим объяснением согласны не все ученые, но в нем важна сама идея — сложность общества держится не на гениальных озарениях и открытиях, а на числе и способности к коммуникации тех, кто их сохраняет и передает.

 

ХРИСТИАНСКИЙ РИМ: ИЗМЕНЕНИЕ ИЛИ УПАДОК?

 

Падение Западной Римской империи — популярный пример Темных веков, не уступающий тем, что последовали за коллапсом бронзового века в массовом сознании. В римской части Британии, например, после ухода римлян в течение нескольких поколений исчезли монета, гончарный круг и черепичные крыши, а о качестве быта и говорить нечего. Однако многие историки, скажем Питер Браун, в V–VIII веках видят не столько упадок, сколько «перепрошивку» общества: возникают монастыри, новое право, новая книжность, ведутся невероятно изощренные богословские споры. Да, христианизация ограничила прежнее многообразие. При Феодосии были запрещены языческие культы, а при Юстиниане — преподавание в афинской неоплатонической школе. Но и здесь легенда, живущая в массовом сознании, оказывается намного проще истории: в той же Александрии языческие философы продолжали преподавать, а ученики христианских школ — изучать Платона и Аристотеля. То есть культура стала догматичнее, но одновременно усложнилась.

И уже через несколько столетий «упростившийся» Запад явил миру то, чего не знала Античность: университеты и сложнейшие готические соборы, систему канонического права и культуру схоластического диспута. Античное наследие продолжали активно переводить и осмыслять в Багдаде, Константинополе и Кордове. Выходит, сложность как таковая не исчезла, просто изменилась ее природа. В 2019 году стэнфордский историк Вальтер Шайдель в книге «Бегство из Рима» выдвинул интересный тезис: именно благодаря тому, что сложность имперского Рима однажды исчезла и больше никогда не восстановилась, Европа стала многополярной. Конкуренция десятков государств, городов, церквей и университетов через тысячу лет привела к научной и промышленной революции. И снова мы наблюдаем этот парадокс — упрощение государства стало условием усложнения общества. Кстати, еще раньше в «Крахе сложных обществ» антрополог Джозеф Тейнтер пришел к выводу, что многие жители поздней империи встречали варваров как освободителей — поддержание сложного Рима в виде налогов и податей обходилось им слишком дорого. Стоит ли в этом месте задуматься о судьбе СССР или противоречиях нынешнего Евросоюза, решать вам.

 

ИМПЕРИЯ И ЕДИНОМЫСЛИЕ

 

История Китая позволяет нам поставить вопрос иначе: почему государство стремится нивелировать разнообразие именно тогда, когда хочет повысить управляемость? В 213 году до н. э. канцлер Ли Сы предложил императору Цинь сжечь все исторические хроники, кроме циньских, а также все частные копии классических книг, оставив лишь труды по медицине, гаданию и земледелию. Современные синологи относятся к этой истории с осторожностью: возможно, летописец, служивший следующей династии Хань, хотел очернить предшественников? Может быть, и знаменитое «закапывание 460 ученых живьем» является позднейшей легендой? Узнать этого мы наверняка уже не сможем, но сама логика тотальной унификации нами вполне узнаваема: единые иероглифы, единые меры, единая ширина колеи и единая история. В дальнейшем императорские экзамены, просуществовавшие с VII до начала ХХ века, воспроизводили эту логику, формируя образованную элиту и сохраняя преемственность культуры. Со временем они превратились в состязание по канону: «восьмичленное сочинение» эпох Мин и Цин стало символом формы, вытеснявшей мысль. Культурная революции 1966–1976 годов была, в сущности, продолжением той же традиции принудительного упрощения. Отличие лишь в том, что на новом историческом этапе оно потребовало уничтожения «четырех старых» (пережитков) — идей, культуры, обычаев и привычек. Осенью 1966 года хунвейбины громили храм и родовое кладбище Конфуция около Цюйфу — тысячи предметов, хранившихся там веками, были уничтожены.

Музеи и библиотеки закрывались, школы и университеты прекратили нормальный набор учащихся. Политолог Джеймс Скотт в книге «Благими намерениями государства» показал, что механизмы упрощения прекрасно работали и в Европе. Прусские лесоводы XVIII века заменили смешанные леса ровными рядами елей — их легко было считать, рубить и облагать налогом. Первое поколение такого леса дало рекордный доход, второе начало болеть и гибнуть: вместе с подлеском исчезла вся невидимая экосистема. Согласно Скотту, государство склонно упрощать не столько себя, сколько управляемую им жизнь. Увы, для жизни это упрощение имеет самые печальные последствия. В 2011 году в Science было опубликовано исследование культур 33 стран. Выяснилось, что исторически в «жестких» культурах с многочисленными строгими нормами и низкой терпимостью к отклонениям наблюдалось больше всего войн, эпидемий, голода. Но кроме этого они еще были лидерами по плотности населения. Самым «жестким» оказался Пакистан, самыми «свободными» — Нидерланды и Эстония. Нобелевский лауреат по экономике Элинор Остром показала, что в некоторых полицентрических системах, где множество центров принимают решения и учатся друг у друга, многообразие может быть резервом устойчивости, хотя иногда и мешает координации. Это перекликается с гипотезой Шайделя о европейской раздробленности. Но и у стандартизации есть нюанс: она наносит вред, когда начинает уничтожать лишь те различия, которые помогают обществу приспосабливаться к неопределенности.

 

МОДЕРН ВЫБИРАЕТ ПРОСТОТУ

 

Веймарская Германия 1920-х была одним из мировых эпицентров интеллектуальной культуры: Баухаус, экспрессионистское кино, теория относительности, квантовая механика, психоанализ, философия Хайдеггера и Кассирера. Но прошло совсем немного времени и страна выбрала режим, который свел все культурное разнообразие к нескольким лозунгам. В 1933 году нацисты закрыли Баухаус, а в 1937-м в Мюнхене открылась выставка «Дегенеративное искусство». На ней были представлены 650 работ Кирхнера, Нольде, Клее, Дикса, Кандинского и других художников, свезенных из 32 немецких музеев. Все они были специально криво развешаны и снабжены издевательскими подписями. Днем раньше Гитлер для контраста лично открыл рядом «Большую выставку немецкого искусства» с одобренными неоклассическими полотнами. Результат оказался обратным ожидаемому: посмотреть на «вырожденцев» приходило примерно в три раза больше народу, чем на официальную выставку. 

 

Вступая в клуб друзей Huxley, Вы поддерживаете философию, науку и искусство

 

В СССР упрощение принимало схожие формы. После того как ЦК распустило все литературные группировки, Первый съезд советских писателей в 1934 году объявил соцреализм единственно правильным методом. Подобно Третьему рейху страна была достаточно сложной в научном и индустриальном смысле. Она строила Магнитку и создавала одну из сильнейших физико-математических школ мира, но при этом боролась с «формализмом» музыки Шостаковича. Почему с обществом происходит нечто подобное, попытался объяснить Фромм, прекрасно помнивший, чем была Веймарская республика. В «Бегстве от свободы» он описывает три механизма, которыми человек спасается от непосильной свободы: подчинение авторитету, разрушительность и автоматический конформизм. Он считал, что нацизм преуспел, потому что дал предельно простой и точный ответ на страхи разоренного нижнего и среднего класса. В 2005 году политический психолог Карен Стеннер в книге «Авторитарная динамика» уточнила эту идею Фромма: предрасположенность к нетерпимости дремлет в обществе до поры до времени и «включается» на полную, когда человек ощущает угрозу нормативному порядку. Упрощение мира начинается не с сожжения книг, а с того, что сложная государственная машина начинает сокращать число допустимых способов мыслить.

 

ЧУМА — КАТАЛИЗАТОР, А НЕ ПРИЧИНА

 

Всегда ли катастрофа является причиной упрощения общества? Вопреки расхожему мнению, чума 1347–1352 годов свидетельствует, что нет. Пандемия XIV века унесла от трети до половины населения Европы. В Англии умерла приблизительно половина приходских священников. В 1349 году епископы рукополагали людей в спешке, а университетская подготовка клира в крупнейшем Линкольнском диоцезе фактически прекратилась. Учителей французского стало не хватать, и, по свидетельству Джона Тревизы, к 1385 году во всех грамматических школах Англии латынь объясняли уже по-английски. При этом потеря и выигрыш шли рука об руку: обучение ускорилось, но без французского на континенте обучившиеся были беспомощны. Позже этот процесс приведет к появлению Чосера — «отца английской поэзии». Вообще, многое из того, что приписывают чуме, началось раньше. Строгий перпендикулярный стиль английской готики, который считают удешевленным ответом на гибель каменщиков, появился около 1332 года — чума лишь ускорила его распространение, заодно убив создателя, королевского мастера Уильяма Рэмзи. Публично бичевавшие себя флагелланты впервые прошли процессией по Перудже в 1259–1260 годах, задолго до пандемии.

Но главное — чума породила новую сложность. Историк Дэвид Херлихи назвал ее страшным, но действенным катализатором: она сломала демографический и технологический тупик, в который зашло средневековое общество. В обезлюдевшей Европе труд превратился в дефицитный товар. С одной стороны, у городских ремесленников и крестьянских общин появилось больше прав. С другой, широкое распространение получили сукновальные мельницы, заменившие неделю ручной работы. Очки, изобретенные еще в XIII веке, стали массовым товаром. Дороговизна и дефицит переписчиков привели к печатному станку. Примерно с 1375 года реальные заработки выросли и оставались выше доэпидемических до 1500-го. Экономисты Нико Фойгтлендер и Ханс-Йоахим Фот показали, что именно демографический шок вывел Европу из мальтузианской ловушки задолго до промышленной революции — к 1700 году доходы и доля горожан в лучших европейских экономиках удвоились. Хорошо знакомый современному человечеству COVID-19 повторил ту же логику, хотя и в миниатюре. Идея мРНК-вакцин была предложена еще в 1988 году, но технология десятилетиями не покидала пределы лабораторий. Как и чума, новая пандемия ничего не «придумала» с нуля, лишь стала катализатором многих процессов. Например, ускорила вялотекущую трансформацию образования. 

 

МЫ СНОВА ИДЕМ ПУТЕМ УПРОЩЕНИЯ?

 

Существует обоснованное мнение, что эпоха великой сложности начала угасать лет 50 назад. По расчетам экономиста Роберта Гордона, производительность в США, отражающая технический прогресс, росла в 1920–1970 годах на 1,89 % в год, в 1970–1994-х — на 0,57 %, а в 2004–2014-х — примерно на 0,4 %. Анализ 45 миллионов научных статей и 3,9 миллиона патентов, опубликованный в Nature в 2023 году, показал: работы все реже становятся по-настоящему прорывными. Впрочем, эти данные все еще являются предметом дискуссий. Что-то неладное происходит и со знаменитым законом сооснователя компании Intel Гордона Мура. В 1965 году Мур эмпирически определил, что вычислительная мощность процессоров удваивается примерно каждые 2 года, при этом стоимость их производства снижается. Но сегодня, чтобы этот закон продолжал работать, нужно в 18 с лишним раз больше исследователей, чем в начале 1970-х! Марк Фишер назвал это «медленной отменой будущего» — культура человечества как будто бы застряла в XX веке и бесконечно его перерабатывает.

На пробуксовку усложнения и развития реагирует и когнитивная сфера. Правда, пока речь идет о поведении за экраном, а не об общей неспособности концентрировать внимание. Психолог Глория Марк констатировала, что среднее время фокусировки на экране до переключения снизилось примерно с 2,5 минут в 2004 году до 75 секунд в 2012-м и 47 секунд после 2016-го. Параллельно с этим доля американцев, регулярно читающих для удовольствия, уменьшилась с 28 % в 2004-м до 16 % в 2023 году. Согласно исследованию PISA-2022, успеваемость школьников в странах ОЭСР ухудшилась почти на 15 баллов по математике и на 10 — по чтению, тогда как ранее колебания между циклами не превышали 4–5 баллов. Примечательно, что падение показателей чтения зафиксировано еще после 2012 года, задолго до пандемии. Кроме того, исследование данных 730 тысяч норвежских призывников продемонстрировало, что многолетний рост коэффициента интеллекта (так называемый эффект Флинна), наблюдавшийся в течение всего XX века, сменился спадом среди поколений, рожденных после 1975 года. Причины — в изменениях окружающей среды, а не в наследственности.

 

ИСТОРИЮ УПАДКА ПИСАТЬ РАНО

 

И все же, происходящее с современным обществом не сводится исключительно к упадку. В 2023 году эксперимент с участием Meta перевел тысячи американцев с алгоритмической ленты на хронологическую. Люди стали меньше сидеть в соцсетях и видеть больше умеренного контента, хотя уровень их политической поляризации не изменился. Исследование 2022 года, сравнив данные опросов за полвека, показало, что уровень веры в теории заговоров не растет. Метаанализ 2025 года не подтвердил когнитивного снижения у пользователей компьютеров и смартфонов старше 50 лет. При тщательном рассмотрении новое упрощение оказывается лишь усилившейся старой тенденцией. Например, исследование ОЭСР 2023 года зафиксировало не падение общей грамотности, а увеличение раскола в обществе: за десятилетие у «нижних» грамотность упала на 10 %, а у «верхних» на 10 % выросла.

Немало сюрпризов преподнес и искусственный интеллект. В исследовании MIT 2025 года 54 студента писали эссе в трех версиях: с ChatGPT, с поисковиком и сами. В первом случае 83 % участников не смогли процитировать ни одной фразы из собственного текста. В двух других группах — 11 %. Но у этого эксперимента было продолжение, давшее неожиданный результат: если студенты сначала писали сами и лишь потом подключали ИИ, их показатели становились выше. Возможно, все зависит от того, кто начинает думать первым — человек или машина?

И наконец, демография — то, что, пожалуй, больше всего роднит нас с чумным XIV веком. По данным ООН, мировой коэффициент рождаемости упал с 3,3 ребенка на женщину в 1990 году до 2,25. Снижение продолжается, население стареет, что, по сути, погружает мир в ситуацию «медленной чумы». Так же, как в XIV веке, дорогой труд дает новый толчок автоматизации и роботизации. Экономисты Дарон Аджемоглу и Паскуаль Рестрепо наглядно показали: чем быстрее стареет население страны, тем активнее в ней внедряются роботы. Однако если людей становится все меньше, то в дефиците оказывается не только труд, но и идеи. Правда, здесь современные технологии дают нам определенную надежду. Естественный рост знаний замедляется, и каждое открытие будет даваться все дороже, но вполне вероятно, что машины смогут взять на себя часть работы исследователей.

 

ВНУТРИ КАКОГО ЦИКЛА МЫ ЖИВЕМ? 

 

Поиск циклических закономерностей в истории — древнее увлечение человечества. И у этого увлекательного занятия есть свои «звезды»: от Освальда Шпенглера до Арнольда Тойнби, от Питирима Сорокина до Джозефа Тейнтера и Питера Турчина. В основном их модели делают упор на описание смены типов культуры и социально-экономическую динамику, а не на чередование простоты и сложности. Тем не менее все вместе они дают тот язык, на котором можно задавать вопросы нашему времени. И в таком случае предварительный ответ может представлять собою набор сценариев. Например, сценарий Темных веков в истории человечества реализовывался не единожды, а это значит, что при определенных условиях он вполне реален. Темные века наступают, когда в обществе разрушаются каналы, по которым идет передача сложности, — писцы, школы, мастерские, торговые сети. То есть происходит то, что мы обнаруживаем в Греции после бронзового века или на Тасмании. Сведение многообразия до единомыслия происходит, когда общество перед лицом угрозы само формирует запрос на простые ответы, а государство охотно их дает. Примеры такого сценария мы видели в Германии 1937 года, в древней империи Цинь и в Китае образца 1966-го. Ренессанс сложности, по-видимому, всегда наступает после сильнейшего социального шока, цивилизационной или природной катастрофы, потрясения, он знаменует выход из тупика, а дорогой труд и свободное пространство рождают новую сложность.

Так через дорогой труд и расширение пространства свободы выход в новую сложность был найден после европейской эпидемии чумы XIV века и после падения Римской империи. Наше настоящее не является точной копией нашего прошлого. И хотя оно больше всего похоже на третий сценарий, мы можем найти в нем кое-что и от первых двух. Сложность нашего мышления, нашей науки и техники, скорее всего, никуда исчезает — просто природа этой сложности становится иной, трансформируя экономику, инфраструктуру, культурную и социальную сферы. И нам еще только предстоит полноценное осмысление опыта этой трансформации. Население Земли почти повсеместно медленно стареет и ищет выход из этого тупика с помощью автоматизации, повторяя путь, пройденный когда-то. Главная угроза на этом пути вовсе не глобальный коллапс всего человечества, а его трагический разлом: в одно и то же время для одних он может означать новый Ренессанс, а для других — Темные века. В поисках аналогии можно обратиться к XIV веку, когда Англия получила одновременно Чосера и малограмотный сельский клир, перпендикуляры готических сводов и крестьянское восстание 1381 года. По сути, мы имеем два возможных сценария упрощения, которые могут реализоваться одновременно. Первый будет ключом к сложности новых научных теорий, новых политических реформ, нового витка модернизации. Второй отбросит и саму сложность, и ключ от нее, утверждая одну-единственную безальтернативную версию общественного бытия. 

 


При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Нашли ошибку?
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter