ШРАМЫ ВОЙНЫ — НА ВЕКА: почему внуки боятся того же, что и их бабушки

Эксперт по стратегическим коммуникациям

ШРАМЫ ВОЙНЫ — НА ВЕКА: почему внуки боятся того же, что и их бабушки

Photo by Trude Jonsson Stangel on Unsplash

Шрамы войны остаются на столетия. Исследователи, изучающие социальные последствия массовых травм, подчеркивают: понять их невозможно без учета истории, традиций и культурного контекста пострадавших сообществ. В статье, опубликованной в научном журнале Nature, они призывают переосмыслить наше представление о коллективной травме.

У ЖЕРТВ ТЕРАКТОВ «ДРУГИЕ» ДЕТИ

За последние несколько лет войны в Украине, секторе Газа, Судане и других «горячих точках» планеты унесли жизни сотен тысяч людей. В минувшем году Агентство ООН по делам беженцев сообщало, что в первой половине 2024 года насилие и конфликты стали причиной того, что более 122 миллионов людей были вынуждены покинуть свои дома. Динамика этих процессов такова, что количество жертв коллективной травмы на планете увеличивается от года к году. Эмоциональные шрамы радикальным образом влияют на здоровье, межличностные отношения и жизненные перспективы не только тех, кто их непосредственно пережил.

Их жертвами становятся и будущие поколения. Когда 11 сентября 2001 года произошла террористическая атака на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, в нем и рядом с ним находились беременные женщины. Исследуя состояние их здоровья, врачи диагностировали посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Когда женщины родили, то ученые изучили профили гормонов стресса у их малышей. Оказалось, что они сильно отличаются как от профилей матерей, не страдавших ПТСР, так и от профилей их младенцев.

ВНУКИ БОЯТСЯ ТОГО ЖЕ, ЧТО И БАБУШКИ

Травма предыдущих поколений всегда оказывает влияние на поведение последующих. Например, известно, что во время Второй мировой войны правительство США организовало специальные лагеря, где содержались американские граждане японского происхождения. Америка вела войну с Японией, и все этнические японцы воспринимались как потенциальная угроза национальной безопасности. Прошло время, и обнаружилось, что даже не у детей, а у внуков тех заключенных остался «осадок». Опыт их предков является причиной крайне низкого уровня доверия к правительству США с их стороны. Подсознательно они боятся, что история повторится и они опять могут стать жертвами насилия, так же, как их дедушки и бабушки. Даже по аналогии с этим примером мы можем понять, что коллективная травма, нанесенная российской агрессией, будет отзываться страшным эхом еще в нескольких поколениях украинцев.

ТРАВМА ХОЛОКОСТА НИ НА ЧТО НЕ ПОХОЖА

Изучая эффекты коллективной травмы, ученые стремятся помочь отдельным людям и целым сообществам найти пути исцеления. Однако они вынуждены признать, что травматический опыт очень разнообразен, и один далеко не всегда сводим к другому. Так, анализ более чем 500 исследований показывает, что опыт выживших в Холокосте нельзя точно сопоставить с опытом тех, кто перенес другие массовые травмы. Особенно если речь идет о представителях других культур, находящихся за пределами Европы. Исследования же, как правило, этот культурный контекст игнорируют, делая акцент на анализе индивидуальных симптомов, которые передаются из поколения в поколение.

Однако важная роль, которую играют контексты в формировании коллективных травм, становится все более очевидной. Историческая травма сделала японо-американские общины более чувствительными к несправедливости, с которой сталкиваются другие группы. Предки армян, живущих в Греции и на Кипре, были объектами геноцида во время Первой мировой войны. И это укрепило общинные связи между ними и усилило поддержку по отношению к другим преследуемым людям. То есть результатом травмы может быть более развитая эмпатия на коллективном уровне.

РАЗНЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ ТРАВМЫ

Для лучшего понимания травмирующего опыта, который наследуется в поколениях, ученые предлагают разделять такие понятия, как «межпоколенческая травма» и «историческая травма». Первый термин впервые был предложен еще в 1960-х, когда изучались в основном психиатрические симптомы у детей, выживших при Холокосте. Второй термин — родом из 1990-х, когда ученые начали активно исследовать различные коренные народы, столетиями страдавшие от колониализма, системного насилия и лишения прав собственности.

Изначально изучение исторической травмы происходило на примерах отдельных лиц, семей и общин коренных народов Северной Америки. Далее выработанные подходы стали применяться и к другим исторически маргинализированным общинам — например, потомкам порабощенных африканцев и различным группам иммигрантов. Оказалось, что истории угнетения лежат в основе структурных факторов современного неравенства в области здравоохранения.

ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ ПЕРЕДАЮТСЯ ПО НАСЛЕДСТВУ

«Коллективная травма» — еще один термин, отличный от первых двух. Он используется в социальной психологии и относится к психологическим реакциям на катастрофическое событие. В рамках социальных наук в этом случае предпочитают говорить о культурной травме, когда изучают, как и почему событие культурно и социально определяется как травмирующее. Эти термины описывают взаимосвязанные явления. Тем не менее они не взаимозаменяемы, хотя, к сожалению, между ними часто не проводят четкой границы, что затрудняет понимание и смягчение последствий травм.

Травма большого сообщества и травма отдельной личности — это про разное. Как известно, в 1975–1979 годах камбоджийцы пережили геноцид красных кхмеров. Каждый из выживших мог иметь индивидуальный опыт травматических событий, таких как физическое насилие и голод, что увеличивало риск симптомов психологической травмы. Но есть также более широкий контекст — коллективный опыт геноцида, истории, рассказанные о зверствах и преследованиях, которые передаются в сообществах последующим поколениям.

ВАЖНО, КТО И КАК УБИВАЕТ

У ребенка, который не адаптировался к опыту потери родителя, непроработанное горе может увеличить вероятность травматических последствий. Если близкий человек был убит в результате постоянного насилия со стороны государства или отдельной преступной группы, эти последствия будут только усугубляться. Для оказания помощи ребенку важно осознавать его травму. Но не менее важно понимать, как сформировалась травмирующая среда, в каком контексте травма стала возможной. Это необходимо не только для социально-исторического анализа, но и для оказания пострадавшим помощи в преодолении последствий травматизации, включая высокий уровень бедности, сердечно-сосудистых заболеваний и самоубийств.

ШКАЛА ПОТЕРЬ

Инструменты, разработанные для оценки травмы в одной группе населения, необязательно применимы к другим. Однако в некоторых случаях их можно адаптировать к различным контекстам. Например, для оценки у коренных североамериканцев симптомов депрессии и склонности к суициду была разработана «историческая шкала потерь». Исследователи создали ее, чтобы понять, как эти симптомы связаны с представлениями об исторической потере своих земель и культуры.

Сначала эта шкала порождала контекстно-зависимые вопросы о перемещении индейцев в резервации и потере доверия к правительству из-за нарушенных договоров. Но потом она была успешно адаптирована для оценки беженцев из Юго-Восточной Азии, спасавшихся от войны и геноцида. Исследователи работали напрямую с лидерами и членами камбоджийских и лаосских общин, чтобы скорректировать шкалу и более точно оценить воспринимаемые потери, связанные с миграцией и переселением.

КУЛЬТУРА МОЛЧАНИЯ

Хорошим примером ценности таких качественных подходов являются сообщества, в которых существует «культура молчания», когда люди не склонны к обсуждению прошлых травм. Среди ученых доминировала идея, согласно которой молчание предполагает «активное забывание». То есть это такой способ попытаться справиться с травмой и двигаться дальше. Но более углубленное исследование семей курдских беженцев показало, что молчание также может быть активной стратегией общения.

Это своего рода «воспоминания без слов». Такой тип воспоминаний позволяет родителям и детям взаимно защищать друг друга от вызова в памяти прошлых обид, создавая новые смыслы из воспоминаний о травмах и потерях. Это значит, что в определенных контекстах характерные для европейской традиции «разговорные терапии» могут быть контрпродуктивными.

ОСОБЕННОСТИ УКРАИНСКОЙ ТРАВМЫ

Изучая особенности коммуникации и устной традиции незападных культур, мы можем получить знания, которые не всегда документируются способами, привычными для западных исследований. Неверно истолковывая прошлое, мы рискуем упустить более глубокие истины, формирующие опыт коллективной травмы, которой разные сообщества подвержены неодинаково. Это означает, что, если речь идет о преодолении психологических последствий российско-украинского конфликта, специалистам потребуется адаптировать методики к местным контекстам. У украинской травмы могут быть свои, чисто украинские особенности.

Оригинальное исследование: