ИЗ ДНЕВНИКА СОЛДАТА: воспоминания, которые невозможно стереть

Георгий Петрович Савенко / Фото из личного архива

Георгий Петрович Савенко родился и прожил всю жизнь в Украине — в городе Днепропетровске. В октябре 1941-го он ушел добровольцем на фронт. Прошел всю войну в составе воздушно-десантного стрелкового полка, завершив ее в мае 1945 года в Праге. После демобилизации продолжал службу до 1948 года, а затем стал хирургом и более сорока лет спасал жизни в мирное время.

Сильный духом, скромный, честный и глубоко порядочный человек — он не только оперировал, но и писал пейзажи, которые после дарил друзьям и родным. Его помнят как человека высокой морали и исключительного достоинства.

В редакцию Huxley попали фрагменты его личного дневника — воспоминания, записанные десятилетия спустя, в которых звучит живая интонация XX века. В этих текстах — не просто хроника войны, а портрет человека, прошедшего ее пешком. Память, которую ничем не стереть.

ПОД КРИВЫМ РОГОМ

од Кривым Рогом шли ожесточенные бои. Людей у нас было мало. Приходили в села, брали всех мужчин — и прямо с улицы, без оружия, без обучения, отправляли в бой. Под Софиевкой в моем подразделении убило всех командиров, из опытных бойцов остались единицы. Уже в темноте привели мобилизованных — где-то наскребли. У каждого за спиной мешок из белого полотна с провиантом. Меня назначили командиром. Не потому, что я хотел, — просто не осталось ни одного офицера, все погибли. Пришедших даже пофамильно не записали. Я попытался растолковать — что да как, ликбез устроил. Объясняю:

— На посту не спать. Если получил оружие — с ним не расставаться. Торбы снять. В атаку — без них. Команды выполнять, назад не бежать.

А они — все по-своему. Слушают, а не слышат.

Утром немцы обычно начинали атаку — и к концу дня почти все погибали. Командование, видя потери, наращивало силы на этом направлении. Но немцы окопались так, что кого ни пришли — всех косили. От этого ужаса началась паника. Кривой Рог несколько раз переходил из рук в руки. Однажды, выйдя из боя, я и еще несколько «старослужащих» просто потерялись. Не знали, кто где, в какой стороне наши. Оборванные, голодные, сонные. Шли куда глаза глядят.

Вдруг видим: здание, похожее на бывшую школу. Людей не видно — все спят. Тихо. Мы с другом, Мишей Зинченко, заглядываем по комнатам. Везде кто-то спит прямо на полу. А в одном помещении — два или три офицера. Стол стоит, еда, выпивка осталась. Мы — к столу. Поели, выпили. Посмотрели: офицеры храпят в сапогах. Мы свои сняли, их надели и ушли. Пристроились к этой части. Утром — кипиш: командиру сапоги подменили на дранье! Мы с Мишкой переглянулись — надо вернуть. А то вычислят, если уж решили к ним примкнуть.

Мишка — бывший вор-рецидивист — пошел, незаметно подсунул украденные сапоги обратно. Где-то добыл другие — обул меня.

А пройти 50 км за сутки — не проблема. Даже прячась.

ПЕРЕПРАВА И ГОЛОД

Форсировал Днепр я возле села Недайводы. Там немцы тоже укрепились серьезно. Начали переправу с роты — и дошли до дивизии. Все шли… Но кто остался жив — те уже не останавливались. Не могу это все рассказывать. После Кривого Рога (его взяли в ноябре) начались отчаянные бои. Часто без связи, без четкой координации. Каждый день — на пределе. Жизнь была голодная. Вечные поиски еды. Все, что попадалось, — в ход. Местные жители прятали продукты, вещи — зарывали, маскировали под могилы. Могил стоячих было много — настоящих и фальшивых. Солдаты, голодные, раскапывали — искали хоть что-то съестное. И бывало — найдут банку с салом. А бывало — гроб. Мертвеца. Голод — страшная вещь. Мы голодали по-настоящему.

НЕВОЗМОЖНО ЗАБЫТЬ

При одной из перебросок нас на другой участок обороны везли в обычных вагонах — грязных, холодных. Мы были голодные, измученные, «развалившиеся». На одной из станций наш эшелон остановился рядом с другим — там были женщины. Мы сразу заметили: изможденные, бледные, больные. У многих — диарея. Люди не стеснялись — садились прямо у вагонов, на виду у всех. Стыд ушел вместе с силами. Кто-то сказал: «Это ленинградцы. После полной блокады. После абсолютного голода». И тогда наши солдаты начали молча вытаскивать из котомок последнее. Все, что у кого было, — хлеб, сухари, кусочек сала — все отдали. Никто не приказывал, никто не тянулся за благодарностью. Просто — отдали. Я потом говорил: «Это невозможно забыть». И действительно — невозможно.

СОЛЬ, БАЗАР И КУКУРУЗА

Во время перебросок, когда эшелон приходил на станцию, солдаты, вечно голодные, сразу же накидывались на местные базарчики. Без денег, без мыла, без соли, без ниток и иголок — а именно это тогда было валютой. Объедали все вокруг: прилавки, лавочки, огороды по всей округе. Один раз остановились и заметили какие-то кучугуры, словно горки. Подошли, глядим: соль. Много. Оказалось, с прежних времен здесь была перевалка. И вот за минуту все солдаты набрали этой соли кто сколько мог — кто в вещмешки, кто в шапку, кто просто за пазуху. Запаслись так, что поезд не смог сдвинуться.

Стоим. Железнодорожники бегают, ищут, в чем дело, заглядывают под вагоны, на рельсы. А солдаты уже поняли: перегруз. Но молчат. Соли — масса, никто не заметил, что ее убыло. А эшелон надо отправлять — стоим на открытом месте, ведь вот-вот налетят немецкие самолеты. В спешке дали второй паровоз, прицепили и быстро повезли. После этого стали останавливать только в поле — чтобы никто ничего не объедал.

Но и поля были хороши. Некоторые солдаты из Сибири все слушали — мол, кукуруза здесь вкусная, арбузы, бахча… Один раз остановились посреди кукурузного поля. Так сибиряки первыми выскочили — и давай грызть кукурузные стебли. «Бадылля» как есть. Потом разочарованно жуют и говорят: «Не жуется».

Над ними тогда долго смеялись. А потом, когда уже початки дозрели, они не знали, что и как есть.

СУХАРЬ И ДОРОГА

Однажды у солдата кто-то украл сухарь. Это было чрезвычайное происшествие. Сухарь — это не просто еда. Это жизнь. Начали искать. Прибыло несколько новичков, и один из них не выдержал. Обшарили — и нашли сухарь, завернутый в обмотку. Его тут же расстреляли. Без лишних разговоров. Но это была не единственная беда. Немцы не давали покоя, хоть и действовали не так, как раньше. Мы в это время строили дорогу. Задача была сложная: нужно было тихо, скрытно уходить далеко в лес — туда, где не слышно звука топора. Рубили мощные сосны, волоком тащили их к месту, где шло строительство. Главное — не выдать сам факт: что дорога строится, что деревья валят. Все должно быть незаметно. А мы уже были так слабы, что по нужде ходили парами — потому что один мог просто упасть. И тогда друг поддержит. Может — подхватит, может — донесет.

РАСПЯТЫЕ

Однажды группа — около двадцати человек — ушла ночью в лес рубить деревья. Утром — нет их. Старшина обеспокоился, послал кого-то узнать, что случилось. На месте, где должны были укладывать бревна, нашли следы борьбы, разбросанные вещи. Поняли: немцы их захватили. Украли всех. Скоро пришли вести от наблюдателей: перед передовыми немецкими окопами — столбы. На них распяты все наши ребята. Все, кроме командира. Командира, видимо, оставили, чтобы показать как предателя. Наши так и сказали: «Замучили его. Закопали. Был парень хороший. Казак».

Жизнь тогда была невыносимой. Удивительно, как кто-то вообще жив остался. Тело измотано — работа тяжелая, без еды, без отдыха, без тепла. Немцы были в явном превосходстве — боеприпасов у них вдоволь, артиллерия сильнее, над нашей линией фронта — их самолеты. Постоянно. А голод… Голод был всегда. Люди сходили с ума. Высовывались из укрытий — как будто специально, чтоб убили. Кто-то устраивал самострелы. Все такие случаи — особенно ранения в руки или ноги — сразу шли через особистов. Следствие, допросы…

Но потом голод закончился. Начали входить в Венгрию…