ЭДГАР ВИННИЦКИЙ: «Быть, слышать, не спешить»

Автор: Светлана Павлянчина

Медиаисследовательница, журналистка

ЭДГАР ВИННИЦКИЙ: «Быть, слышать, не спешить»

Эдгар Винницкий / Фото из личного архива

КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ

Имя: Эдгар Винницкий

Дата рождения: 5 июня 1994 года

Место рождения: Киев, Украина

Профессия: поэт, музыкант

Эдгар Винницкий — современный украинский поэт и музыкант. Свободный артист. TEDx-спикер. Участник шоу «Голос країни». Автор движения ПОКОЛЕНИЕ ОТКРЫТЫХ ЛЮДЕЙ. В июле вышла его девятая по счету книга — сборник стихотворений «Ей».

«Первый пролив — не для питья. Он смывает пыль. Дает листу проснуться…» Так начинается наш разговор. Включается диктофон, камера едва улавливает свет. Мы сидим в тишине. Чай еще не налит — но уже что-то происходит.

«Первый пролив — как предисловие к беседе: моем чай, — говорит Эдгар. И в этом простом жесте, почти бытовом, слышится ритуал без пафоса, смысл без декораций. — Сейчас в пиале — серебряная габа, светлый улун. В нем то, что помогает видеть паузу между мыслью и действием. Бывают реакции-автоматизмы, а бывает возможность выбрать: вовлекаться или наблюдать. Чай учит этой паузе. Он не заставляет, а предлагает. Он мне как напарник. Иногда мы сидим вдвоем — я и он — и этого достаточно».

Светлана Павлянчина: И чтобы услышать чай…

Эдгар Винницкий: Нужно… перестать кричать. То есть кофе, сахар — это оркестр на максимум. А чай — это тихая, почти прозрачная мелодия. Чтобы ее услышать, надо немного замолчать внутри. Плохого чая нет вообще. И хорошего — тоже нет. Мне кажется, что хорошо и плохо — это единый путь. Как чашка чая, которую пьешь не потому, что она идеальна, а потому, что ты здесь, и она тоже.

БОГ

Хорошо и плохо —

Из единой почвы.

Я не верю в Бога,

Знаю его — точно.

Судорожны клики

В интернета стиле —

Множество религий

Люди наплодили…

Сбились все со счета,

Правдой обладая.

Я вот некрещенный —

Бога наблюдаю…

И всему есть место

В бесконечной сути.

Бог — не слово. Вместо —

Можно слово «студень».

Можно Бытием

Называть начать.

Ну а тот, кто нем, —

Может промолчать.

Это слышно тоже,

Правда, не ушами.

Как красиво, Боже,

Мы тобой дышали!

Каждой каплей детства,

Растворяясь в танце,

Помнили про средство,

Творящее пространство.

Благодарность — это

Чистая молитва.

Так внутри поэта

Пропадает битва.

Нет места, где нет Бога,

Вселенной Бытия…

Слова — малы, убоги,

Их можно потерять…

За формами, цветами,

За смыслами — порог.

Порог переступая —

Есть миг. И это — Бог…

С. П.: Как ты думаешь, почему люди продолжают слушать стихи — в эпоху рилсов и бесконечного пролистывания?

Э. В.: Думаю, потому, что истина всегда выражалась через людей, просто в разных формах. В разные времена, другими голосами, но — одним способом. Я не делаю вид, что хочу угнаться за скоростью. Я не стараюсь быть «актуальным», просто даю стихам идти своей дорогой. Если они живые — доберутся. Форма найдет их сама.

С. П.: Что происходит, когда ты пишешь? Есть ли у этого процесса структура? Ты сам знаешь, что будет дальше?

Э. В.: Я нахожу что-то вроде золотой середины. Каждое стихотворение, которое я пишу, — это первое. И последнее. Я никогда не знаю, будет ли следующее. Оно просто появляется. Надо попробовать прожить состояние, из которого оно пришло. Потому что поэтические состояния — это не мысли, это пространство. Они шире, чем привычное восприятие, чем наше понимание.

С. П.: В момент чтения ты больше с собой или с теми, кто слушает?

Э. В.: Я очень радуюсь, когда вижу, что меня слушают. Когда могу встретиться взглядом — и в этом взгляде ощутить: услышано, принято, задето. И, думаю, мне приятнее, чем им. И еще важное топливо — это интерес. Без него техника может быть красивой, но не живой.

С. П.: Получается, стихи для тебя — способ схватить неуловимое?

Э. В.: Да. Это способ двигаться по тонкому контуру. Потому что стихи — это искусство в мире, где переплетаются время и пространство. Они начинаются, дышат, заканчиваются. Как маршрут. Как импульс. Как танец, в котором ты не ловишь равновесие, — ты в нем. Ты и есть равновесие.

С. П.: А в детстве тебя завораживали стихи?

Э. В.: В каком-то смысле — да. Мой дедушка, Гарик, писал стихи. Единственный в нашей семье человек, кто это делал. Это была его внутренняя тайна, его особенность. И, знаешь, то, как он прожил свою поэзию, — это и красиво, и трагично. Всю жизнь он проработал в типографии, печатал чужие книги — и ни разу не напечатал свои.

С. П.: Как сцена из кино…

Э. В.: Вот именно. Иногда я думаю: как это возможно — всю жизнь работать с чужими словами и ни разу не дать миру свои? Я ведь даже не успел задать ему этот вопрос. Это молчание между нами — оно теперь звучит во мне. И самое мистическое, что я начал писать стихи уже после его смерти. До этого были только попытки — один-два текста.

С. П.: Ты чувствуешь, что способность к созданию стихотворений — это нечто унаследованное?

Э. В.: Да. Я думаю, это что-то вроде генной настройки. Но не на рифму — на восприятие. Умение слышать не смысл слова, а его фонетику, его вибрацию. Словно ты выключаешь смысл, как выключаешь текст в MP3-файле, и просто слышишь звук. А потом — подбираешь к нему другое звучание, на ощупь, на слух. Не рифму — родство. И когда ты так слушаешь мир, стихи приходят сами.

С. П.: А если не приходят? Ты можешь заставить себя писать?

Э. В.: Никогда. Мне кажется, поэзия начинается там, где заканчивается техника. Я могу что-то придумать, но если оно не льется — это не стих. Это упражнение. Поэтому каждое стихотворение для меня — первое и последнее. Я не знаю, будет ли следующее. Но знаю, что не могу и не должен делать это по расписанию.

С. П.: А если человек любит слушать стихи, но не пишет? Это другое восприятие?

Э. В.: Это — другое чувство. Это — слушающее сердце. И оно ничуть не менее поэтично. Просто один переводит молчание в слова, а другой умеет слышать в словах молчание.

С. П.: Ты говоришь, что первое стихотворение пришло не как текст, а как волна. Что это было за ощущение?

Э. В.: Это как будто ты ничего не делал — а потом вдруг кто-то открыл окно в голове. И пошел ветер. Ты вроде просто ехал в метро, думал про пьесу, а потом — строчка. Не ты ее придумал. Она пришла. Я начал писать не потому, что хотел быть поэтом. А потому что не смог не написать.

С. П.: А как выглядела сцена, которую ты себе представлял?

Э. В.: На сцене — два дома. Две семьи. Два новогодних стола. Один — с икрой и фужерами, другой — с чайником и мандаринами. Свет выключается. И ты видишь не только людей, а разность в тишине. Это был план для пьесы. Но он начал говорить ритмом. И вместо сцен я начал писать стихи.

С. П.: То есть первое стихотворение — это была пьеса, которая переоделась в поэзию?

Э. В.: Точно. Я хотел просто разметить пространство. Сделать набросок, схему. А в итоге — текст стал дышать. Ты не пишешь стих — ты ловишь, как он сам с тобой случается. Это не ты создаешь. Это он тебя находит.

С. П.: И это вдохновило писать дальше?

Э. В.: Наоборот. Это так впечатлило, что я несколько лет не мог написать следующее. Когда ты вдруг открываешь у себя какую-то силу — почти сверхспособность — ты боишься сделать хуже. Я знал: там было что-то настоящее. И если я попробую это повторить механически — может получиться подделка. Поэтому я ждал, пока снова пойдет волна. Не делал из себя поэта. Просто слушал, когда внутри начнет звучать. Поэзия, как я ее чувствую, — это что-то круглое, мягкое, текучее. Не форма, а дыхание. И ты просто стараешься не сбить его шаг.

С. П.: Ты начинал с актерства. Что для тебя значила школа перевоплощения — и почему в какой-то момент ты решил выйти из этой роли? Что стало переломом: разочарование, открытие или новое признание себя?

Э. В.: Мне это нравилось. Быть актером — это такой способ быть в мире. Но потом я понял: Эдгар — это тоже персонаж. И в этом осознании есть что-то почти шаолиньское. Жизнь вела меня по каким-то своим маршрутам, через опыты, которые невозможно было обойти, чтобы понять суть. Чтобы сыграть кого-то другого — нужно сначала понять, кто вообще играет себя. Это глубинная история. Я прошел через мечту быть главным, быть красивым на сцене, получать аплодисменты. Но в какой-то момент начал видеть, как выглядит эта обертка со стороны, начал замечать, как выглядит театр как производство. И параллельно вышел на улицу — с гитарой, с голосом.

С. П.: Но ведь это не совсем сцена. Не зал, не прожектор.

Э. В.: А зачем мне две пары глаз, если я могу смотреть только в одну? Я все равно смотрю на одного человека. Или на явление. Бывает, стоишь перед людьми, читаешь стихи — и они все знают, что это не просто встреча. Они проснулись на рассвете, вызвали такси, приехали к морю, просто чтобы быть. Это и есть священное. Большая часть моих выступлений происходила вне афиш, анонсов. Тысячи таких вечеров. Сегодня. Сейчас.

С. П.: Ты говоришь, люди живут «свою картинку». А ты? Ты режиссер своей? Или художник? А может, актер в чужой постановке?

Э. В.: Точно не дворецкий (смеется). Я создаю эту картинку. И одновременно не знаю, что будет дальше. Как когда читаешь стих: ты вроде бы знаешь, и в то же время не знаешь. И в этом нет противоречия — в этом многомерность.

С. П.: Можно ли постичь другого человека? Хотя бы близкого. Например, свою жену.

Э. В.: Катя — непостижимая! Знаешь, я могу пытаться ее запомнить. Но тогда я создаю проекцию. Я думаю: «Ага, она вот такая». И рассчитываю, что она такой и будет. Но проходит время — и вдруг она уже другая. А могу просто быть с ней сейчас. Быть рядом, не вмешиваясь. Не задавать вопросов, не говорить: «Вот так лучше». Потому что вмешательство — это уже насилие. А вот смешивание — это другое. Я себе часто напоминаю: «Не вмешивайся, но смешивайся».

С. П.: А как ты понял, что именно Катя — твоя? Это было случайно или наоборот — очень точно?

Э. В.: Я думаю, это было решение. Простое, осознанное. Я вообще люблю простоту, потому что усложнений в жизни хватает. Мы встретились на другом уровне. По глубине внимания друг к другу это было нечто особенное. Мы уже 4 года вместе. Это вроде немного, но по внутреннему ощущению — как будто целая жизнь. Когда она пришла, другие люди начали отплывать из моей жизни. Я еще какое-то время сражался с собой, но Катя своей женской мудростью сумела дать понять: она меня выбрала. И это «выбрала» было сказано не голосом, а существом. Мне кажется, когда женщина выбирает — это что-то грандиозное. Она выбирает не словами, а чутьем. Среди всех — один. Это про точность. Про узнавание.

С. П.: А что изменила Катя?

Э. В.: Все. Она — как мышка. Тихо, но надежно вошла. Я был ветер. Сегодня — туда. Завтра — сюда. Квартиры, города, сюжеты. С ней у дома появилась дверь, возник порядок. Прекратилась мутность.

С. П.: Ты сказал, будто знал, что у вас будет дочка?

Э. В.: Да. Еще до того, как мы поняли, что у нас будет ребенок, — я уже знал, что это будет дочка. И даже написал ей песню. Просто так. Пишу и понимаю: это не Кате. Это — ей.

Открываются двери, как я раньше не знал.

Невозможно поверить: в жизнь так плавно заходит она.

Заплывает неспешно, наполняя теплом.

Дорогая, конечно, моя жизнь — теперь твой дом.

Ты пришла, хаос нарушив, внутри и снаружи.

Твой свет оставил вечный след.

Твой свет — истинный рассвет.

Твой свет, ничего не поменяв,

Помог увидеть мне меня.

С. П.: Как зовут дочь?

Э. В.: Мириада.

С. П.: Какое невероятное имя…

Э. В.: Оно пришло Кате задолго до ее появления. Тогда мы были сами как дети. До войны, до всего этого. Просто играющие. И вот как-то на перроне Катя говорит: «Слушай, а почему никого не зовут Мириадой?» И все. Оно просто встало. Словно всегда было с нами.

С. П.: «Ей» — твой свежий сборник. Звучит как посвящение. Кому он адресован, и откуда в тебе родилась эта книга?

Э. В.: Это для меня совсем новенькое… потому что это — любовная лирика. Это стихи, которые я писал Кате. Большая часть из них никогда не публиковалась и не будет. В этом ее ценность. Она такая… как любовные записки. В начале книги так и написано: «Без оглавления и предисловий», просто — о том, как любовь происходит. Каждый стих — моим почерком. Как будто листаешь живые записки. Я реально такие пишу Кате. Это наш мир. И часть этого мира — в этой книге. В других сборниках перед каждым стихом был QR-код: можно было сканировать и слушать. Такой, знаешь, вайб диджитал, неоклассика. Здесь — полная противоположность. Я пошел в сторону настоящего. Сам делал дизайн, иллюстрации. Я их рисовал от руки. Чтобы дышало.

С. П.: Где в Одессе ты дышишь свободно? Где тебе хорошо?

Э. В.: Мне хорошо у нас дома. Мне уютно, если я сам сейчас уютный. Я думал, что мне важно море. Но сейчас… сейчас так не думаю. Оно не всегда мне нравится, но иногда — очень. Я распознал эту красоту. Как у Бродского: «Приехать к морю не в сезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон — что это временный, но выход за скобки года…»

С. П.: Ты родился в Киеве. Переезд в Одессу — это осознанный выбор?

Э. В.: Абсолютно. Очень конкретный. Я был в других городах, жил в них. И в какой-то момент была выбрана Одесса. Не потому, что «всегда мечтал» или «всегда любил». Наоборот — не был готов к этой простоте. Когда во мне «растворился» актер, тогда я, наверное, и стал готов принять простоту этого города. До того мне ближе был Киев или Львов — вот эта эстетика. А Одесса — она же простая.

С. П.: Простота — это и есть суть Одессы?

Э. В.: Думаю, да. Это умение смотреть на человека мимо всех его ролей, статусов и образов. Кем бы я ни был, кем бы ни был таксист — мы можем поговорить. Просто. Быстро. Как люди. Это Одесса. Ты не успел надеть маску, а разговор уже случился.

С. П.: Ты говорил о мире свободных людей. О поколении открытых. Что для тебя свобода? Это возможность уйти? Или остаться?

Э. В.: Свобода — это сложная штука. Глубокая. Уйти? Куда уйти? Никуда ты не уйдешь. Ты же здесь. Это не про побег. Не про то, чтобы закончить отношения или жизнь. Это что-то совсем другое. У меня даже есть текст на эту тему. Хочешь — прочитаю?

СВОБОДА

Один раз на водопое

Было слишком хорошо.

И, не выдержав покоя,

У зверей там спор зашел…

Демагогию вели

Из изящных оборотов.

Обсуждали, как могли:

Есть ли в выборе свобода?

Есть ли выбор, или мы —

Следствие причин всего-то?

На полемику взаймы

Променяли тишь и воду.

«Мы вольны!» — рычали рыси,

В тьму агрессии упав,

Безмятежностью и высью

Свою жизнь не искупав.

«Нет свободы, все рабы!» —

Ржали циники-гиены.

Про ответственность забыв,

Упивались своим пленом.

Цапля наслаждалась мирно

Бытием за гранью знаний.

И невовлеченность, видно,

Вызвала волну цунами.

Ее мир разрушить дабы,

У зверей поднялся кипиш:

«Поднимая одну лапу,

Ты вторую не поднимешь!

Так что выбор — не свобода,

Разве что отчасти, малость!..»

Цапле — не было заботы.

Та — в безмолвии осталась…

Рык и вой, оскал искрится!

Каждого тогда задело

Нежелание спорить птицы.

Цапля — взмах, и улетела…

Распри понемногу стихли.

Ясна правда без замеров —

Все консенсуса достигли,

Когда кто-то стал примером.

Вдох и выдох, выдох, вдох…

Спор к свободе — непригоден.

От себя свободен кто,

Тот — воистину свободен.

Это про то, что иногда мудрость — в невовлеченности. В свободе от необходимости быть правым. Свободен тот, кто не спорит. Тот, кому не нужно доказывать, что свободен.

С. П.: Ты говоришь так, будто внутри тебя кто-то наблюдает. Кто он — этот наблюдающий?

Э. В.: Мне иногда кажется, что мое «я» — это как рой пчел. Вроде бы одна сущность. Но если попробовать найти центр — его нет. Ты рисуешь круг — и хочешь ткнуть в середину: «Вот я». Но там пусто. Там нет никого. Есть только тот, кто наблюдает за этим роем. И этот наблюдающий спрашивает: «Я хочу быть правым или счастливым?» И вот этот вопрос — он самый настоящий. Потому что с него все начинается.

С. П.: Кажется, что тебе все равно, что о тебе думают другие. А на самом деле это так?

Э. В.: Ты знаешь, это же интересная штука. На самом деле — всем все равно, что о них думают. Потому что у нас нет органа, которым можно почувствовать, что кто-то о тебе думает. Мы не можем это воспринять напрямую.

С. П.: Ты чувствуешь, что твое творчество влияет на что-то большее, чем просто твоя жизнь?

Э. В.: Думаю, мы все — маленькие капельки в огромном механизме. Но именно в этом и есть смысл. Я что-то делаю — и будто передаю эстафету дальше. Необязательно видеть результат. Но если мой шаг хоть немного помогает двигаться человечеству — внутренне, не внешне — это уже огромная ценность. Это как-то связано с эволюцией — не только тел, но и сознания.

С. П.: Ты ощущаешь время как поток, в котором мы просто движемся, или как пространство, через которое движется само человечество?

Э. В.: Мне ближе второе. Мы не просто живем во времени, мы вплетаемся в него. Оно проходит сквозь нас, как свет через стекло. И каждая искра — это шанс что-то преобразить. Даже встреча — уже шаг. Даже то, что ребенок, которому ты передаешь что-то важное, возьмет с собой меньше вредного и больше доброго.

С. П.: Чего ты больше боишься — смерти как конца или как утраты присутствия в жизни других?

Э. В.: Смерть — она ведь обязательно случается. Гарантированно. Единственное событие, в котором ты точно примешь участие. Сейчас, мне кажется, вообще особенное время. Мы об этом думаем. Может, и не думали бы, живи в другое время. А сейчас — думаем. Каждый день.

С. П.: Какой звук для тебя — музыка без нот?

Э. В.: Хороший вопрос. Я вот размышлял по поводу тишины в своей жизни, что тишину уже нельзя услышать, ее можно только не услышать. То есть, если ты слышишь, ты слышишь свои мысли о тишине. Чтобы услышать тишину, надо стать ею. И тогда любой звук — часть симфонии настоящего.

С. П.: Когда ты чувствуешь себя по-настоящему свободным?

Э. В.: В настоящем. Сейчас.

С. П.: Ты говорил, что религия отвлекает. Что ты имел в виду?

Э. В.: Религия — это не плохо. Это попытка соединиться повторно. Но иногда она становится не ясностью, а опиумом. У Нигматуллина есть строчка: «Господи, можно я сниму икону, чтобы лучше видеть?» Все зависит от тебя. Просто помни: Царствие Небесное не придет приметным образом. Оно внутри. Бог любит одинаково всех, и каждый у него особенный. Именно поэтому у каждого свой уникальный путь.

С. П.: Сознание реализуется через твои действия? И именно так происходит узнавание себя?

Э. В.: Да. Именно через живое, внимательное пребывание здесь. Через присутствие. И чем больше я присутствую в своих действиях, тем яснее понимаю, кто я. Я начинаю чувствовать, что я не отдельный. Что все — едино. Я верю в живой контакт. Верю, что мир постоянно со мной разговаривает.

С. П.: Что для тебя «подсказки мира»? Как ты их слышишь?

Э. В.: Это очень просто. Если я на что-то обратил внимание, значит, во мне уже есть запрос, я просто еще не знаю, какой. Но если я что-то заметил в этом хаосе реальности — это неслучайно. Это мое подсознание откликнулось. Я начинаю туда смотреть. Почему именно это? И тогда начинается разворачивание.

С. П.: А что делать, когда совсем невыносимо? Как пройти через это и выйти живым?

Э. В.: Это странно, но сегодня утром, прямо перед выходом, во мне вдруг начало звучать мое же стихотворение. И я понял: оно не мое. Оно просто есть. Оно приходит, когда нужно. И я подумал, что хочу его прочитать. Называется «Родина облаков».

РОДИНА ОБЛАКОВ

Родина облаков — гор вершины,

Тысячелетние гребни волн могучих.

О наболевшем иди, расскажи им,

Они обиды переплавят на тучи.

К небу близко, на земле ногами

Стой и впитывай их покой.

Чутко слушают, с виду — камень,

Напоминают, кто ты такой…

Горы эти не ищут славы,

Они каждому ее дарят.

Окунаются в море — плавно,

Горы — сами в тебя ныряют.

В этой мерности время плотное,

Миг, растянутый на века.

Море каменное — не водное…

Здесь рождаются облака.

С. П.: Как ты понимаешь этот текст? Что ты в нем услышал сегодня?

Э. В.: Чтобы рождать легкость — нужно быть горой. Быть тем, кто дает высоту, кто способен стоять прочно. И тогда в тебе рождаются облака — надежды, пространство, дыхание. Но для этого нужно сменить скорость. Перейти в то измерение, где время не ускользает, а раскрывается. Там ты видишь: твоя жизнь — это гребень волны. И каждое движение — микродействие эволюции. Ничего не сложно — в моменте. Сложность — свойство нашего умственного составления. Она появляется, когда мы начинаем «накручивать». А момент — прост. Абсолютно прост.

С. П.: Что делать, когда больно или страшно?

Э. В.: Быть. Прямо сейчас. Делать то, что можешь. Максимально честно. Не убегать. И главное — не «сачковать», не избегать того, что в твоих силах. Потому что если ты можешь что-то сделать — сделай. А если не сделаешь — будешь жалеть. Почему не делаешь? Потому что представляешь, что будет потом, и потом, и еще. Но ведь этого еще нет. Есть сейчас. И если действуешь — само действие становится ценностью. Не результат. Не выгода. А именно действие как проявление жизни.