КОМПОЗИТОР ЭРИК УИТАКР: «золотые кирпичики» вдохновения

Автор: Леонид Шох

КОМПОЗИТОР ЭРИК УИТАКР: «золотые кирпичики» вдохновения

Эрик Уитакр / Фото из личного архива

КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ

Имя: Эрик Уитакр

Дата рождения: 2 января 1970 года

Место рождения: Рино, Невада, Америка

Профессия: композитор

Эрик Уитакр — один из самых влиятельных композиторов нашего времени, музыкант, чьи хоровые произведения сформировали звучание классической музыки XXI века. Изначально Эрик не собирался становиться композитором — его музыкальное пробуждение произошло во время учебы в Невадском университете в Лас-Вегасе, где он занимался под руководством выдающегося украино-американского композитора и дирижера Вирко Балея. Позднее Уитакр получил степень магистра по композиции в Джульярдской школе.

Музыка Уитакра, которая завоевала сердца слушателей по всему миру, формировалась постепенно. Его прогрессивные произведения Cloudburst, Lux Aurumque и Water Night сочетают в себе удивительную гармонию с эмоциональной насыщенностью, что побудило The Guardian отметить его безупречное мастерство. Дебютный альбом композитора Light & Gold возглавил классические чарты в США и в Великобритании, принеся ему премию «Грэмми».

Не менее новаторским стало и создание им Virtual Choir — виртуального хора, который объединил тысячи певцов с разных континентов для исполнения таких произведений, как Water Night: более 3700 записей в 73 странах мира свидетельствуют о том, что искусство Уитакра живет на пересечении традиции, технологий и законов глобального сообщества.

В этой беседе Эрик Уитакр размышляет о «золотых кирпичиках» вдохновения, об ответственности художника, о борьбе за подлинность под давлением индустрии и о преобразующей силе музыки.

Леонид: Добрый день, Эрик! Для меня большая честь представить вас читателям альманаха Huxley. Вы тот композитор, творческий путь которого очень вдохновляет! Скажите, музыка когда-нибудь приходит к вам как откровение?

Эрик: Иногда. Обычно она появляется в виде небольших фрагментов — я называю их «золотыми кирпичиками». Это наброски музыкальных идей, которые уже содержат в себе ДНК будущего произведения. Но одна композиция, Water Night, написанная 30 лет назад, была особенной. В один прекрасный момент она просто раскрылась передо мной, и это был самый необыкновенный опыт в моей жизни.

В 1995-м, на седьмом году обучения в бакалавриате Невадского университета в Лас-Вегасе, я провалил экзамен по вокалу — не выучил наизусть песню. Это разрушило мои планы на поступление в Джульярдскую школу, куда меня готовы были принять в магистратуру. Я был настолько расстроен, что бросил все, ушел из университета, загрузил вещи в свой Mustang 72-го года и поехал домой.

Возвратившись, я встретился с доктором Брюсом Мейхоллом, хоровым дирижером и моим дорогим другом. В течение четырехчасового обеда он убедил меня не только вернуться и закончить учебу, но и посвятить свою жизнь искусству, стать композитором. Никто прежде не говорил со мной настолько убедительно и проникновенно, и эта беседа изменила мою жизнь.

Мне очень захотелось сделать что-то для этого замечательного человека — преподнести какой-то подарок в знак благодарности. Я открыл книгу стихов Октавио Паса и прочитал его стихотворение Water Night. И вот в первый и в последний раз в своей жизни я услышал музыку прямо во время прочтения поэзии. Она просто раскрылась передо мной, позволив мне записать ее. Обычно на одно произведение у меня уходят месяцы — я композитор, работающий довольно медленно. Но создание Water Night заняло у меня около 45 минут. Хотелось бы, чтобы вся музыка рождалась так.

Леонид: Это потрясающе! Когда я месяц назад беседовал с американским композитором Фрэнком Ла Роккой, он назвал ваше Water Night одним из лучших сочинений прошлого века. Вы говорите о «золотых кирпичиках» музыки, которые к вам приходят. В какой форме они обычно появляются?

Эрик: Почти всегда это происходит, когда я начинаю что-то напевать. Я не очень хороший певец, но вдруг ловлю себя на том, что хожу и напеваю какой-то фрагмент мелодии. Иногда я импровизирую за фортепиано, просто пытаясь ее нащупать.

Выглядит это так: несколько дней, а иногда даже недель во мне звучит эта мелодия, которую я напеваю снова и снова. Я никак не могу ее зафиксировать — думаю: «Может, вот так? Нет, скорее так…» А потом однажды утром я просыпаюсь, и эта вещь, с которой я столько боролся, вдруг ощущается так, будто она была во мне всю мою жизнь. Будто она всегда существовала, только ждала, пока я ее замечу. И в этот момент я понимаю: «Боже мой, вот оно! Вот оно — откровение».

Леонид: У вас есть понимание, откуда это приходит — из ума, из сердца, из души или откуда-то еще?

Эрик: Забавно, что вы меня спросили об этом именно сейчас. Вчера я был в Антверпене с друзьями, и мы посетили занятие по методу Лихтенберга. Я рассчитывал, что оно просто поможет мне лучше слушать: ты поешь, и тебя учат по-настоящему слышать свой голос — слышать вообще.

Но трое из нас четверых пережили нечто гораздо большее: глубокие, вне-телесные переживания — экстатические, духовные. Они поразили меня до слез. В буквальном смысле все вибрировало внутри моего тела. Это было невероятно. Я был совершенно к этому не готов.

Позже, когда мы обсуждали пережитое, мы говорили о двух способах мышления: интеллектуальном и глубинном. Мы все время указывали на живот. И чем больше мы разговаривали, тем сильнее верили, что внутри, во чреве, действительно есть своя форма разума. Даже древние греки так считали.

Так что, если бы вы спросили меня до вчерашнего дня, я не знал бы, что ответить. Но сегодня, после этого опыта, я чувствую: это приходит отсюда — как будто изнутри, из глубины.

Леонид: Когда вы пишете музыку, что вы стараетесь донести до слушателя?

Эрик: Я всегда думаю о музыке как о звуковой философии. Через музыку ты передаешь мировоззрение — очень специфический способ видеть и осмыслять вещи.

В искусстве, и особенно в музыке, очень многое рождается из боли. И иногда эта боль возносится и воплощается в музыкальном произведении. Не думаю, что стоит отворачиваться от скорби или боли — это часть человеческого опыта. Главный вопрос в том, как ты к этому относишься и как передаешь это другому.

Для меня очень важно, чтобы то, что я создаю, ощущалось истинным — именно так, как я верю, именно так, как я вижу мир. Я убежден, что в каждой вещи есть изысканная, пронзительная красота — даже в боли, в горе, в печали. Мое творчество — всегда попытка возвести это на уровень прекрасного. Композиция When David Heard — яркий пример тому.

В 1998 году я получил заказ от близкого друга — дирижера и одного из главных почитателей моей музыки. Он попросил меня написать произведение для его хора, готовящегося к гастролям в Израиле. В то время я только-только женился на израильтянке и проводил на ее родине много времени, поэтому чувствовал, что душа Израиля уже живет во мне. Однако я принял заказ не только по этой причине, а еще и потому, что хотел сделать подарок другу и его хору.

Через три недели его 19-летний сын погиб в автокатастрофе. Я был очень растерян — не знал, что могу, что должен сделать. Но вдруг вспомнил давнюю традицию композиторов обращаться к тексту Ветхого Завета When David Heard — о том, как царь Давид теряет своего сына. Я позвонил другу и предложил положить музыку на этот текст. Он выслушал меня, последовала длинная пауза, а затем он тихо сказал: «Хорошо». То был последний раз, когда мы об этом говорили.

Я потратил невероятное количество времени, пытаясь создать это произведение для него. Строил структуру — и разрушал ее, снова строил — и снова разрушал. Я искал самую суть — способ уловить скорбь, хотя бы коснуться края того, что мой дорогой друг, вероятно, чувствовал.

После пятнадцати месяцев работы я наконец показал ему произведение. Он дирижировал им по памяти. Мне тогда было 29 лет, и, оглядываясь назад, я думаю: на такое мог бы решиться только молодой человек. Сегодня я никогда, даже в самых смелых мечтах, не решился бы написать для него что-то подобное.

И все же я рад, что сделал это. В каком-то смысле это нас сблизило. Я не знаю, принесло ли это ему утешение — надеюсь, что да. Но это произведение родилось из боли и страдания, которых я никогда прежде не испытывал и, наверное, больше не испытаю. Это, пожалуй, самое личное из всего, что я когда-либо написал.

Леонид: Действительно, это одно из моих любимых музыкальных произведений всех времен. Как вы относитесь к популярной музыке наших дней, которая, на мой взгляд, часто оказывает негативное влияние на молодежь?

Эрик: Молодежь — наверное, еще с начала времен — всегда искала свои формы свободы: наркотики, секс, рок-н-ролл. Так что ничего принципиально нового мы не изобрели.

Что меня действительно тревожит в современном обществе — это то, что идеи, которые я считаю естественными для молодых людей: стремление к исследованию, сопротивление авторитету — были корпоратизированы. Они превратились в товар.

Возьмем, к примеру, хип-хоп-артистов. Это бизнес. Их громкие имена — лишь бренды. Очень немногие из них — настоящие творцы. Кендрик Ламар, мне кажется, каким-то образом сумел сохранить подлинность, несмотря на жизнь внутри индустрии. Но большинство представляют собой лишь звукозаписывающие лейблы, которые эксплуатируют самые низменные инстинкты людей.

Возникает своеобразная петля: они это продают, люди хотят еще, им дают еще больше — и эта петля затягивается. В какой-то момент это начинает наносить реальный культурный ущерб. Все — ради прибыли. Вот это меня по-настоящему расстраивает.

Леонид: Во время нашего разговора Фрэнк Ла Рокка поднял довольно острую тему: индустрия музыки выплачивает композиторам очень маленькие гонорары. Кажется, речь шла приблизительно о 10%. Это правда?

Эрик: Если удается получить 10% — это уже удача. В основном гораздо меньше. Существует бесчисленное множество историй о том, как артисты в итоге оказываются в долгах перед звукозаписывающими компаниями. По окончании контракта некоторые остаются должны деньги лейблу. Думаю, когда-то действительно было «золотое время», когда артистам платили справедливо, — но оно прошло.

Теперь это похоже на старую аналогию: нефтяные компании владеют еще и железными дорогами. Сейчас, может быть, осталось четыре крупных компании, среди них Universal, которая владеет почти половиной всей когда-либо записанной музыки. Можете себе представить? Кроме того, у вас есть Spotify, Apple Music, YouTube, возможно, Amazon — и это единственные «железные дороги», по которым музыка может дойти до слушателя. А когда столько власти сосредоточено в одних руках, артисты вынуждены работать на очень невыгодных условиях.

Леонид: Как же композиторы выживают в этих суровых реалиях?

Эрик: Я думаю, что быть творческим человеком в принципе — это не выбор. Творческие люди не просыпаются однажды с мыслью: «Знаешь, что я должен сделать? Я должен зарабатывать на жизнь искусством». Никто так не решает. Тебя выбирают. Ты изначально оказываешься в этих экономических реалиях, и уже потом должен понять, как в них выжить.

Сегодня, если ты артист, тебе приходится становиться еще и специалистом по маркетингу. Половину жизни ты тратишь на то, чтобы понять, как себя продать, как продать свой продукт. Нужно действительно неплохо разбираться в социальных сетях и уметь ими пользоваться.

Это относительно новое явление в искусстве. Всегда были люди, которые умели хорошо себя продавать, но это другое. Теперь ты должен быть по-настоящему подкованным в маркетинге — просто чтобы выжить.

Леонид: Когда пишешь музыку, крайне важно оставаться верным своему внутреннему голосу. Требует ли это от вас большого мужества, учитывая понимание, что критики и слушатели будут судить вашу работу?

Эрик: Хотел бы я сказать, что это мужество. Но правда в том, что я просто не умею иначе. Однажды я пробовал писать музыку для фильмов — у меня ничего не получилось. Это просто не по мне; я не могу найти нужные ноты. Пару раз я пытался сочинить не то, что действительно хотел, — ради денег, ради карьеры, ради успеха. И каждый раз все рушилось. Я как будто становился парализованным — совершенно не мог писать.

Когда я создаю музыку, я делаю это лишь так, как могу и как чувствую. Возможно, со стороны это выглядит как мужество — но для меня это просто единственный способ, которым я умею это делать.

Леонид: Недавно я слушал ваш альбом The Sacred Veil. Могу сказать, что я влюбился в произведение You Rise, I Fall. Потрясающе красивая музыка!

Эрик: Это идеальный пример. Такое произведение вполне можно было бы написать в более коммерческом ключе. Можно взять ту же идею — конец человеческой жизни, переживание утраты, даже саму фразу «you rise, I fall» — и оформить так, чтобы ее было легче исполнять, чтобы она была доступнее для аудитории.

Но когда я сел ее писать, сразу понял: чтобы оставаться верным себе, я должен был создать ее именно такой, какая она есть, — невероятно трудной, чрезвычайно сложной для исполнения, требовательной к слушателю. И уже в процессе написания у меня возникало опасение: «Это никто не будет исполнять». Но затем я подумал: «Ну и пусть — она должна быть именно такой».

Леонид: Многие композиторы, с которыми я беседовал, рассказывали о негативном опыте обучения в университетах, где их вынуждали писать математически выверенную музыку, которая не рождалась из души. Каков был ваш опыт обучения?

Эрик: Да, я как раз застал этот период — это действительно происходило и до сих пор продолжается в университетах. Впервые столкнувшись с этим, я решил, что это шутка, что меня разыгрывают. Помню, как думал о навязываемой мне музыке: «Да это же никто на самом деле не слушает. Это ужасно».

Во время учебы в магистратуре в Джульярде я был членом группы, которая называла себя New Optimists — «Новые оптимисты». Мы выступали за создание светлой, живой музыки, которую люди действительно захотят слушать. И, как ни странно, это считалось революционной позицией. Можете себе представить? Я думаю, что классическая музыка максимально сбилась с пути где-то в 1950–60-е годы.

Вместе с моими друзьями-композиторами мы часто обсуждаем, как легко поймать себя на том, что пишешь для коллег, а не для публики. Ты думаешь: «Когда-нибудь кто-то будет это изучать и поймет, какое это гениальное произведение». Но правда в том, что… не поймет. А еще важнее то, что это не имеет большого значения. Ведь музыка должна говорить с людьми.

Ни разу за все время моего обучения мне никто не задал вопрос: «А что почувствует публика? Это красиво? Это эмоционально правдиво?» Ни разу. Для меня это очень показательно.

Леонид: Я знаю, что одним из ваших преподавателей по композиции был Вирко Балей, уроженец Украины. Расскажите, пожалуйста, о своем опыте занятий с ним.

Эрик: Вирко на самом деле был моим первым преподавателем композиции. И представьте себе — я учился у него в Лас-Вегасе, где он преподавал в Университете Невады. Для меня он был одним из самых замечательных людей. Но если честно, думаю, он чувствовал себя там не совсем на своем месте. Вирко Балей — настоящий мыслитель, истинный интеллектуал и, конечно, великий композитор. И при этом он оказался там, где ему приходилось учить таких болванов, как я. Я, кажется, даже нот не умел читать, когда впервые попал к нему.

Оглядываясь назад, я понимаю, насколько благодарен ему за терпение. Возможно, иногда ему приходилось нелегко с нами, студентами. Но у меня остались только самые теплые воспоминания о времени, проведенном рядом с этим замечательным человеком.