НОЛАН, ГОМЕР И «ОШИБКА БОГА»: почему культура всегда врет о прошлом, и это нормально

Чезаре Дженнари. Орфей, играющий на скрипке, XVII век / Арт-оформление: huxley.media via Photoshop

Те, кто обвиняют Кристофера Нолана и его фильм «Одиссея» в «отсебятине» и искажении античных истоков, упускают главное: никакой «правильной» версии бронзового века у самого Гомера никогда не существовало. Каждая эпоха переписывает Великий Текст под свои страхи, надежды и ценности. Но неужели тогда вся история мировой литературы выглядит как череда гениальных «подлогов»? Попытаемся разобраться в том, как на самом деле работают механизмы культурного анахронизма.

ПОЭТИЗАЦИЯ ИСТОРИИ — КУЛЬТУРНЫЙ ЗАКОН

еликие тексты культуры — это всегда великие мифы, которые становятся таковыми вовсе не благодаря этнографической точности, психологической достоверности или непререкаемому моральному авторитету. В пространстве культуры эти тексты живут по особым законам, имеющим лишь косвенное отношение к тому, что мы могли бы назвать правдой. Художественное произведение — это всегда тонкая, почти невидимая нить Ариадны, которая протянута от авторского воображения к воображению читателя, зрителя или слушателя. Логика этого путешествия нелинейна, и выход не всегда находится там же, где и вход. Поэтизация истории неминуемо приводит к их несовпадению.

Но можно ли считать такое несовпадение ошибкой? Или же это фундаментальный закон культуры, которому подчиняются все — и микенские сказители, и афинские мисты, и голливудские режиссеры? Вы удивитесь, но никакого «правильного» понимания Гомера, как и «правильного» понимания бронзового века самим Гомером никогда не существовало. А что же тогда существовало? Поэтизация истории, которая присуща всей мировой литературе — от архаики до нынешней эпохи. Можно сказать, что это своего рода «закон культуры». И в эту поэтизацию практически неизбежно вторгается современность.

ПОДЛИННОСТЬ ФАКТА И ПОДЛИННОСТЬ МИФА

У Шекспира в «Юлии Цезаре» римляне слышат бой механических часов, а Гамлет учится в университете XI века, который открылся только в веке XVI. Писатели и художники раз за разом приносят историческую точность в жертву художественной выразительности и осовремениванию. Тут можно вспомнить и романы Вальтера Скотта, и художников Возрождения, у которых ветхозаветные и античные персонажи щеголяют в камзолах, доспехах и шляпах XVI века. А уж о средневековых рыцарских романах или былинах Киевского цикла и говорить нечего! В величайших произведениях мировой литературы и искусства нередко присутствует «то, чего не может быть». На заумном искусствоведческом языке это называется «интенциональным анахронизмом». Но становятся ли от этого «Гамлет» или «Песнь о Нибелунгах» хуже? Нет.

У художественного шедевра иная «подлинность» — архетипическая подлинность культурного мифа, а не историческая подлинность факта. В VIII «темном веке» Гомера в первую очередь интересовало, сопереживает ли слушатель Ахиллу и Пенелопе. Значение имело только попадание в некий антропологический паттерн. Собственно, это было важно и для греков классического периода. Поэтому, не обременяя себя достоверностью деталей, они рисовали гомеровских героев со всеми бытовыми атрибутами, присущими веку V. Ахилл выглядит как типичный и хорошо знакомый гоплит? Не беда! Главное же не это. А сюжет, визуальный ряд, эмоции, характер…

ГЕРОИ ГОМЕРА ЖИЛИ В ДРУГОМ МИРЕ

Гомеровскую архаику эллинская классика адаптировала под себя. Но ведь то же самое Гомер проделал ранее с реалиями бронзового века! Например, в его поэмах полно упоминаний о железе, которого микенский мир еще не знал. Или о богах, скажем, об Афродите, которой у ахейцев никогда не было. Посейдон у него перестал быть самым главным богом, и куда-то пропал сын Зевса и Геры — в микенский период поклонялись именно такой «троице», а не божественной супружеской паре. Ни при каких обстоятельствах в те времена Патрокла, Гектора и Ахилла не сожгли бы после смерти на костре, как это описано у Гомера, — тогда вождей хоронили исключительно в курганных гробницах. Жизнь и быт микенских царей Гомер наполнил не только бытовыми деталями своей собственной эпохи, но и неприсущей им психологией и социальной структурой. Он уже плохо понимал, что такое боевая колесница, — в гомеровском тексте она выполняет роль «такси», а не «танка». Дальше — больше.

Ванаксы — правители эпохи бронзы, такие как Агамемнон и Одиссей, ведут себя у Гомера как типичные племенные вожди Темных веков. Хотя, судя по расшифровкам линейного письма Б, это были скорее деспоты восточного типа, но никак не «первые среди равных» лидеры военных демократий. Их власть и авторитет держались на совсем других основаниях. У Гомера герои пируют, спорят с царями и владеют личной землей. Во-первых, все это выглядит очень ярко, поэтично и является двигателем захватывающего сюжета. Но есть еще и во-вторых — подобной демократии и свободомыслия у микенцев не было и быть не могло. Ванакс был абсолютным монархом, управлявшим невероятно строгой бюрократической иерархией. У такого не шибко-то забалуешь!

ПОЧЕМУ ГРЕКИ ПОБАИВАЛИСЬ СВОЕЙ «БИБЛИИ»

Требование воссоздания бронзового века «по Гомеру» выглядит нелепо. Безусловно, Гомер довольно точно передал некоторые подлинные детали, древние имена, географию и отдельные реликтовые вещи. Но ключевое слово здесь — некоторые. Потому что он уже мало что понимал не только о быте, но и об особенностях психологии, религии, государственного и социального устройства того исторического периода. Все-таки примерно 400 лет отделяло создателя великих поэм от троянских событий! Поэтому не будем для экономии времени и места вдаваться в анализ всех гомеровских «багов». К примеру, женских образов, к достоверности которых тоже есть много вопросов… Остановимся на констатации тотального «поэтического искажения» мира, людей и событий бронзового века в гомеровских поэмах, подчеркнув еще раз их несоответствие ценностным, психологическим и интеллектуальным требованиям эпохи классики. Звучит парадоксально, если учесть, что к V веку гомеровские тексты окончательно устоялись в одной-единственной «правильной» версии. И она фактически превратилась в некий «школьный учебник» или даже «библию» греков. При этом у читателей и слушателей возникали колоссальные трудности морально-нравственного порядка. Гомер описывал мир, где царила совсем другая мораль — весьма отличная от эпохи классики.

Вступая в клуб друзей Huxley, Вы поддерживаете философию, науку и искусство

Присоединиться к клубу друзей

«НЕПРАВИЛЬНЫЙ» ПАТРИОТИЗМ ГОМЕРА

Главная проблема была в посмертной участи гомеровских персонажей — великий праведник и грешник, герой и подлый трус после смерти превращались в одинаково бессмысленные тени. Чтобы «спасти» всенародно почитаемого Гомера от обвинений в аморализме и безбожии, классическая эпоха по полной включила механизмы переосмысления. Путь Одиссея в Аид, к примеру, стали трактовать аллегорически — как иносказательный путь мудреца, ведущий его через познание смерти к духовному очищению и истине. Платон вообще предлагал запретить детям читать сцены Гомера, где речь о смерти. Ибо из такого антигосударственного понимания загробной участи проистекает полная демотивация гражданина отдавать жизнь за родной полис.

Государству же критически необходимо, чтобы граждане по первому требованию, не раздумывая, отдавали за него жизнь. Более того, почитали бы это за великую честь и благо. Иначе какое же оно тогда государство? С этой точки зрения Гомера можно представить как опасного пацифиста, антивоенного и даже антитоталитарного писателя. В этом месте следует передать привет Платону от Карла Поппера, возводившего к нему историю идеологии «закрытого общества». Согласитесь, тут уже и до измученного войной нолановского Одиссея, у которого обнаруживается нечто вроде ПТСР, недалеко… Но современники Платона косо смотрели на Гомера еще и по иной, не менее серьезной причине.

НЕСПРАВЕДЛИВЫЙ РАЙ

Дело в том, что гомеровский рай, Острова Блаженных — это не награда за добродетель, а «вип-зона» для избранных. Туда можно попасть независимо от земных заслуг и только по очень большому блату — если состоять в кровном родстве с богами. Греки считали Гомера великим, но с этой крайне недемократичной и несправедливой гомеровской идеей было явно что-то не так. Что значит зятю Зевса можно, а мне нельзя? Что значит сын полковника не может стать генералом, потому что у генерала тоже есть сын? И мир классических греческих полисов предпочел иную схему. Пусть посмертную участь человека решает моральный суд Миноса, Радаманта и Эака. Плохо себя вел — «святая троица» ссылает тебя в Тартар, хорошо — добро пожаловать в Элизиум. Увы, эта почти что христианская концепция с потусторонней реальностью у самого Гомера не имела ничего общего. Все смертные без разбора по ту стороны земного бытия влачили у него жалкое существование.

Но и эти бессмысленные и безвольные тени были абсолютно не похожи на яркую, активную и наполненную смыслом посмертную судьбу героя бронзового века. В отличие от традиций Темных веков микенская культура возлагала на умершего героя большую надежду и ответственность. Покинув этот мир, он становился защитником рода. Его поэтому и хоронили в роскошных гробницах, в полном воинском обмундировании, с золотыми украшениями, великолепной керамикой, вкусной едой. То есть со всем необходимым для путешествия в мир иной и «предстояния» за весь род в загробной жизни. Умерших ахейцы не сжигали, как это делали позже во времена Гомера, чтобы обеспечить себе психологическую защиту от мира мертвых — век великих героев в такой защите не нуждался. В целом эсхатология микенской эпохи была гораздо ближе к древнеегипетской или месопотамской, чем к пессимизму гомеровских Темных веков или полисным представлениям о справедливом суде.

СМИРЕННОЕ СОВЕРШЕНСТВО

Приходится признать, что тексты Гомера чудовищно не соответствовали ценностям, психологическим, культурным, технологическим и бытовым особенностям ни классической, ни бронзовой эпох! Прошлое и будущее смотрели на описанные в поэмах Гомера общество, мир, богов и людей очень не по-гомеровски. Но почему же тогда Гомера так любили в античности и до сих пор любят, а не выбросили на помойку истории еще 2500 лет назад? Потому что чувства, характеры и судьбы героев Гомера архетипичны — в них человек любой эпохи узнает себя. Так же, например, как в библейских персонажах или шумерских сказаниях о Гильгамеше. Эти тексты завораживают, потому что у них есть главное — они художественно гениальны, если не сказать совершенны. Только вот это «совершенство» — особого рода, со специфическим правом на ошибку.

Да, они несвободны от фактических, а порой и логических ошибок. Но при знакомстве с ними возникает ощущение, что устами гения говорил кто-то свыше. Здесь на ум приходит анекдот, в котором Эйнштейн, попав в рай после смерти, просит Бога показать ему главную, окончательную и самую полную формулу мира. Бог соглашается. Эйнштейн внимательно смотрит на формулу и говорит: «Господи, но у тебя же здесь ошибка!» — «Я знаю!» — улыбаясь отвечает Господь. За пределами анекдота право на ошибку могло быть вполне осознанной философией творчества. Так зодчие в исламской традиции создавали совершенные геометрические узоры, символизирующие совершенство Творца. Но обязательно смиренно оставляли почти незаметную для постороннего глаза ошибку — ведь они были лишь «ретрансляторами», а не истинными авторами совершенства.

ЛЮДИ ПРИВЫКЛИ ИСПРАВЛЯТЬ «ОШИБКИ» ГЕНИЕВ

Соблазн исправлять «ошибки» гения был велик во все времена. В V веке до н. э. афинянин восхищался поэтической красотой Гомера. Но не за красотой, а за «истиной», за духовным спасением и смыслом жизни он обращался не к его поэмам, а к элевсинским и орфическим мистериям. И тогда происходило невероятное — люди начинали смотреть на гомеровские тексты сквозь призму этих мистерий! Ничего похожего на такие истолкования из поэм Гомера очевидным и даже неочевидным образом не следовало! Но мисты верили, что открыли их «тайный код». Они считали, что Гомер намеренно скрыл истину о бессмертии души под видом мифа, доступного лишь посвященным. Собственно, этим же путем пошел в XIX веке и Шарль Огюстен де Сент-Бев. Этот французский критик любил рассуждать о субъективных галлюцинациях автора, который, как правило, сам не в состоянии понять, что написал.

Тем не менее человечеству сильно повезло — у него есть критики! Это люди, способные широкой публике и самому автору все объяснить «правильно». Но тут есть одна проблема — культура всегда предлагает на выбор не одно, а целый набор «правил». Каждая последующая эпоха встраивается в Великий Текст. Но и Великий Текст тоже норовит встроиться в современность. Так работают культурные механизмы. Нравится это кому-то или нет. Поэтому, как мог бы сказать в таком случае товарищ Сталин: «Других Нолана, Шекспира и Гомера для вас у культуры нет!» Если же вы не поклонник исторического материализма, то Гете и братья Шлегели вам в помощь. Романтизм, как известно, уподоблял художественное произведение растению. Вы же не будете судить фиалку за то, что она фиалка? А если уж вам непременно захотелось ее оценить, то есть смысл делать это исключительно по «фиалковым законам». Или — в более современной терминологии — по законам рождения и трансформации культурных мифов.