СКУЛЬПТОР ЯРОСЛАВ ЗАЙЦЕВ: о замороженном времени и живом материале
Ярослав Зайцев / Фото з личного архива
КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ
Имя: Ярослав Зайцев
Дата рождения: 6 февраля 1988 года
Место рождения: Одесса, Украина
Профессия: скульптор
Есть художники, которые чувствуют город не улицами, а прикосновениями. Скульптор Ярослав Зайцев — из них. Его язык — это глина, камень, пластик, металл. Его работы — для человека: современность, легкая ирония и внутренняя сила.
Мы встретились в мастерской, чтобы поговорить о «замороженных» зданиях, скульптуре как провокации и о том, почему иногда лучше восстановить старое, чем строить новое. В его словах — мастерство, терпение и умение видеть красоту в хаосе.
Светлана Павлянчина: Твои работы в центре невозможно не заметить. Когда знакомишься с городом, так или иначе, проходишь, проезжаешь мимо ярких фигур напротив Музкомедии. Они словно стражи — яркие, крупные, немного инопланетные. Их масштаб и цвет выбиваются из привычного контекста старой Одессы, и именно в этом есть своя особенность и… провокация. Как они появились в твоей жизни? И когда это стало не про размер и материал, а про смысл и диалог с городом?
Ярослав Зайцев: Все началось с человека, который строил тот дом, где сейчас находится «Компот». Он и стал заказчиком. Фигуры — это собирательный портрет. Получились образы целой команды. Мы все это придумывали вместе. Иногда это было похоже на игру, иногда — на спор, но в итоге нашли общий язык. Фигуры сделаны из стеклопластика. И называли мы их между собой «инопланетянами». Такой был общий контекст — пришельцы среди нас. Я с самого начала понимал: они будут выбиваться из городского контекста. И в какой-то момент они перестали быть просто формой из стеклопластика и реально стали чем-то вроде инопланетян — чужих, но своих одновременно.
Именно это и есть интересный момент для меня: работа выходит за пределы мастерской и начинает жить в городе. Скульптуры ведут свой разговор с улицей, с горожанами. Это другое дыхание. А сам понимаешь, что сделал не просто несколько больших фигур, а создал повод для разговора. Эти «стражи» начали обрастать легендами, смыслами, которых мы изначально не вкладывали. Их стали обсуждать, приписывать им истории. И это прекрасно, потому что искусство никогда не обещало быть удобным. Оно обещало быть живым. А живое всегда немного провокационно. В этом, наверное, и есть жизнь — она всегда дописывает за художника.
С. П.: О чем эти фигуры разговаривают?
Я. З.: Я думаю, они молчат. Каждый занят своим делом. Один выгуливает жука, другой сидит в позе лотоса, третий — с книжкой, а девушка на роликах ест мороженое. Они не разговаривают. И в этом тоже есть что-то важное: иногда молчание звучит громче любого диалога.
С. П.: И как ты сам оцениваешь этот проект сейчас?
Я. З.: Я считаю его удачным. Фигуры давно живут своей жизнью, хотя уже слегка потускнели. Мы реставрировали их через пару лет: несколько ночей работали с красками — почти как маленький ритуал. Сейчас тоже не помешало бы обновить. Но это нормально: живые вещи требуют ухода. Камень тоже стареет, и мы этому не удивляемся.
С. П.: А кому они принадлежат? Люди воспринимают их как своих…
Я. З.: Формально — городу. А фактически — они часть пространства, которое никому не принадлежит. Как море. Оно есть — и оно ничье.
С. П.: Можно сказать, что масштаб становится смыслом только со временем?
Я. З.: Масштаб… знаешь, он перестает быть цифрой в метрах тогда, когда начинает влиять на тебя. Когда перестаешь думать: «большое или маленькое» и начинаешь ощущать присутствие. Это как встретить человека, который вдруг возвышается над тобой и смотрит прямо в глаза.
С. П.: Ты как-то отметил, что ведешь диалог с миром через материалы и пространство. Что это за диалог — молитва, шифр, спор? Или зритель сам должен додумать?
Я. З.: По-разному. Иногда я хочу, чтобы человек узнал в фигуре себя. Иногда, наоборот, — чтобы он почувствовал странность, столкнулся с чем-то незнакомым. Я редко закладываю прямой смысл. Скорее это предложение ассоциаций. Искусство всегда где-то между: между автором и зрителем, между знакомым и чужим.
С. П.: Что тебе ближе в искусстве, архитектуре, скульптуре?
Я. З.: Абстракция. Она мне очень близка — своей свободой и провокацией. В ней нет обязанности объяснять, доказывать, вписывать себя в какой-то стиль или заказ. Она работает как чистая энергия. Знаешь, я давно мечтал увидеть работы Джексона Поллока вживую, и когда это случилось в Венеции, у меня буквально «крышу снесло». Это было как попасть в другой ритм реальности. Ты смотришь на его полотна — там вроде бы нет ни сюжета, ни фигуры, а есть движение, хаос, дыхание — и вдруг находишь в этом свое. Именно это меня и трогает: возможность бесконечной интерпретации, когда каждый зритель достраивает картину внутри себя.
С. П.: Какая часть процесса является для тебя самой философской — эскиз, лепка, литье, монтаж, договор?
Я. З.: Лепка, сто процентов. Медитативный процесс, который создает именно тебя. Не каждому человеку она покоряется, и в этом ее ценность.
С. П.: Бывает, что сама фактура материала, трещина, скол — подсказывают новое решение?
Я. З.: Постоянно. Это уже и есть опыт. Опыт, который не купишь.
С. П.: Одесса — город непростой: соль, ветер, влажность. Как уличная скульптура выдерживает это, и с каким материалом тебе самому удобнее всего работать?
Я. З.: Честно говоря, никак не выдерживает. Любая уличная работа требует ухода и реставрации — море здесь точит не только камни, но и скульптуры. Поэтому сегодня мой выбор — «химия»: литиевые полимеры, стеклопластик. Это материалы, которые дают прочность, легкость и возможность хотя бы частично пережить непогоду. Хотя, может быть, именно в том и правда: все обречено время от времени обновляться.
С. П.: А как совместить коммерческий заказ и независимое искусство?
Я. З.: Я бьюсь над этим вопросом много лет. Иногда думаю: «Может, ответ и не нужен? Может, искусство как раз и существует, чтобы удерживать это противоречие — между хлебом и свободой?» Я бы хотел отойти от чистой «коммерческой работы», как я ее называю. Потому что кроме опыта работы с материалом и долговременного навыка она не дает почти ничего. Ни медийности, ни ощущения свободы.
С. П.: Если смотреть на твой путь как скульптора: где его корни? У тебя была художественная школа?
Я. З.: Мне было двадцать три – двадцать четыре года, и я был уже взрослым человеком, когда впервые начал лепить. Ни одного художественного заведения я не заканчивал. У меня несколько совсем других образований: техникум промышленной автоматики, затем Академия холода (я — инженер-энергетик). Потом еще судовождение — моряк.
Сначала мы с другом начали делать маски. Это называлось PaperCraft — фанаты собирали бумажные шлемы супергероев по распечатанным схемам. Склеиваешь листы — и у тебя в руках маска. Потом мы решили укреплять бумагу, добавлять материалы, красить.
Мне стало интересно: а что, если придумать собственные формы? Так я впервые взял глину. Маски были хороши, но в какой-то момент мне захотелось большего масштаба. И тут Вселенная подсказала: директор моего йога-клуба попросила украсить свободную стену. Так появилась моя первая человеческая фигура в полный рост. С этого все началось. Тяга к большим формам развивалась постепенно. Но масштаб звал меня. Маленькая маска — это игра. Большая фигура — это уже встреча.
С. П.: Ты довольно материалистично и технично описываешь свою работу. А у тебя были учителя-скульпторы, ориентиры?
Я. З.: Я технарь по своей сути, и для того чтобы делать то, что делаю я, достаточно нескольких составляющих. Во-первых, должна быть предрасположенность — желание владеть материалами и инструментами. Это чисто ремесленная черта: любить руками что-то делать, обрабатывать, доводить до формы.
Во-вторых, очень важно умение впитывать материал, в прямом смысле — анатомию, физиологию. Я когда-то очень крепко с этим подружился, и эта теория у меня до сих пор хорошо отложена в голове. Это база, без которой сложно придать фигуре правдивость.
Третье — усидчивость. Скульптура требует часов, когда сидишь на одном месте и буквально точишь деталь за деталью. А четвертое — стрессоустойчивость. Потому что, если что-то не получилось, приходится переделывать. Иногда и по нескольку раз. И не каждый темперамент это выдержит.
Поэтому — нет, я не могу назвать каких-то «учителей». Для меня главными соавторами остаются сам процесс, ремесло и, наверное, характер. Остальное — лишнее.
С. П.: Кого еще ты бы мог назвать своим соавтором?
Я. З.: Для меня соавтором может быть все что угодно. Раньше я любил говорить, что это море, город, воздух, солнце — они все как будто вмешиваются в процесс. Но сейчас понимаю: чаще всего моим соавтором становятся эмоции. Мне нравится наблюдать, как определенное чувство, характер, интонация проявляются через образ. Например, животного. Вот, допустим, я представляю себе жирафа с определенным выражением — и уже леплю его таким.
Это своеобразная игра: взять простую фигуру и «надеть» на нее настроение. В результате зритель видит не только животное, но и то чувство, которое я в него вложил. С абстрактными формами еще интереснее. Тут я вообще отказываюсь от предварительных макетов или рисунков. Просто беру материал и начинаю его «остригать», пока не появляется какая-то форма. Это чистый полет фантазии, такой диалог с материалом, где он ведет меня.
С. П.: Город — это твой главный выставочный зал. Как он влияет на твои работы? Как люди реагируют?
Я. З.: Реакций и фотографий море. Кому-то все нравится, кто-то говорит: «Что за ерунда!» И это нормально — искусство не обязано всем нравится. Что-то вызывает споры, но незлые. Вот парень с биноклем и котом в «Вентимилье» стал местной достопримечательностью, его даже в реестр внесли. А одна из самых любимых для меня работ по процессу — трехметровая гаргулья в Черноморке. Ее в соцсети выложили с комментарием «появился черт». Я посмеялся — а потом люди мне рассказывали, что специально ездят на нее смотреть. Тот момент, когда скульптура живет сама по себе, а город добавляет ей историю и собственное дыхание.
С. П.: А что думаешь о селфи как способе созерцания? Профанация или новая ритуальность?
Я. З.: Скорее третье — новая история. Можно было бы просто фотографировать, но селфи превращает момент в личный ритуал. Люди рядом с фигурами делают его постоянно, и это становится частью взаимодействия с искусством.
С. П.: Ты достаточно ироничен. Одесский юмор для тебя — это способ сопротивления или способ договориться с реальностью?
Я. З.: Честно? Я не верю в «одесский юмор» как отдельный вид. Юмор — он и есть юмор. Я коренной одессит, но разницы между нашим, киевским или, например, полтавским юмором не вижу. Смешно — значит смешно. Возможно, в Одессе юмор просто чаще звучит.
С. П.: Ты впускаешь иронию в материал, в камень, в композит?
Я. З.: Обязательно! Я вообще думаю, что ирония — лучший клей для скульптуры. Если уж делаешь трехметровую гаргулью, то пусть она будет с характером, а не просто «зловещая башка». Люди же улыбаются — и материал сразу живет веселее.
С. П.: Какой городской звук, например трамвая, базара, моря, для тебя ассоциируется с материалом?
Я. З.: Городской звук… Поместим звук города в материал? Это звук строительства какого-то очередного новостроя в пластике.
С. П.: Интересно…
Я. З.: Потому что пластик — очень стойкий материал. Но то, как строят дома… Мне мало что нравится, к сожалению.
С. П.: Если бы у города был свой музей сегодняшнего дня, какие здания ты бы туда «поставил на пьедестал» — что для тебя сегодня выглядит важным?
Я. З.: Я не буду оригинальным. Мне нравятся наши старые здания: бывший Музей морского флота возле оперного театра. Сейчас он пустует, что очень странно. Гостиница «Бристоль» — шикарная. Мне нравится бывшее трамвайное депо. Оно очень необычной формы, монументальное. Суперкрутое здание. Таких мест «без дела» в городе много: есть энергия, история, архитектура, но их не используют, и они как будто заморожены во времени.
С. П.: Если представить твою биографию как три океана — море, скульптура, йога — какой из них научил тебя свободе?
Я. З.: Наверное, море. При том, что я был в нем меньше всего. Я сделал всего два рейса. Для моряка это пыль. Однажды я сказал: «Все, больше не буду». И это было одним из самых важных решений в жизни: остаться там или уйти в никуда. Я выбрал «в никуда». И, может, странно прозвучит, но сейчас море для меня — это просто много воды (смеется). А что касается йоги… Йога очень похожа на то, чем я занимаюсь. И лепка скульптуры, и нахождение в асане — это одно и то же медитативное, монотонное состояние. Йога научила меня мириться с этой монотонностью. Без нее в скульптуре невозможно.
С. П.: Если бы ты мог установить одну работу в любом украинском городе, где бы это было?
Я. З.: О, сейчас расскажу историю про медитирующего шестиметрового Медведя, который либо займет свое место, либо станет мусором. Сначала это был проект от одесского заказчика — вполне конкретный заказ, который, казалось бы, должен был материализоваться. Но вмешался форс-мажор, заказ отменили, и весь уже подготовленный материал оказался у меня. Так Медведь, еще не родившись, стал моим «питомцем».
С тех пор я ищу для него инвестора: того, кто вложится хотя бы в материалы и оплату тем, кто будет его строить. От своей доли я готов отказаться — мне важно, чтобы он ожил и жил. Уже есть заготовка, которую нужно склеить, укрепить материалом, немного доработать. Но… шестиметровые медведи — они, видимо, не везде приживаются. Тут и бюджет нужен, и место. Очень хочу, чтобы Медведь обрел свою судьбу и свое место.
С. П.: Ты готов продать любую свою работу?
Я. З.: Готов. Но обязательно сниму форму, чтобы осталась мастер-модель. Хотя нет, подожди. У меня дома есть череп, на котором я пишу названия любимых песен. И когда предложили его продать — я не смог. Это слишком личное.
С. П.: Ты много путешествовал. Что ты сознательно перенес бы в украинский контекст?
Я. З.: У нас есть масса возможностей для улучшений. Первое, о чем проще всего сказать, — это архитектура. Для меня это как нож по одесскому сердцу — видеть старые здания, которые рушатся, будто их списали с баланса. И ведь речь не о паре десятков, а практически каждый дом с историей требует не косметики, а серьезной реставрации, а то и капремонта. Иногда кажется, что собственникам проще дождаться, пока дом сам развалится, а потом продать участок под новострой.
И это уже не единичные случаи, а система. Я не вижу решений… Но у меня есть одно желание, которое во мне живет: создать в Одессе пространство для художников и зрителей. Не музей, не формальную галерею, а место, где искусство дышит и где можно встречаться без официоза. Может, однажды получится?
С. П.: Проект Motаnkа Kult — это было экспериментальное пространство для свободы интерпретации, попытка «оживить» традицию или что-то другое?
Я. З.: Это была коллаборация с Хелен Лабарткава. Мы сделали мотанки в 2022 году, и они поехали в Штаты — Нью-Йорк, Хьюстон, еще несколько городов. Выставки проходили под патронатом консульства и украинской диаспоры. Это ощущалось как связь традиций и современности, как обращение к глубинной украинской культуре, только в новом контексте. Каждая мотанка имела имя, свет, движение. Это было сильно. Сейчас мне больше интересна тема абстракции в городе. Мне нравится, когда зритель сам додумывает. Для меня это и есть живое искусство.
С. П.: Скажи, а тебе сложнее что — вырезать форму или выразить чувство?
Я. З.: Наверное, выразить чувство.
С. П.: А скульптура может быть признанием в чувствах?
Я. З.: Конечно: по отношению к своим музам.
С. П.: Твоя муза..?
Я. З.: Моя — это Оля. Вдохновляет. Делает так, чтобы я не превратился черт знает во что. Она очень целеустремленная, понимающая. Мы вместе больше четырех лет, и до нее я был совсем другим. Ценю и люблю ее.
С. П.: Расскажи, над чем ты сейчас работаешь. Что сейчас занимает твой рабочий стол — это новый проект?
Я. З.: Сейчас у меня на столе голова в силиконе — это работа одного из ребят моей команды. Он сам ее слепил, и мы вместе доводим процесс до финального аккорда: идет формовка по глиняному портрету. Для него это практика, для меня — радость наблюдать. А рядом — две фигуры из моей линейки. Формы уже немного обветшали, их нужно обновить, чтобы дать им новое дыхание и возможность для тиража. В этом тоже есть что-то символическое: обновляешь форму — и обновляешь диалог со временем.
С. П.: Что бы ты хотел сказать одесситам, пожелать — как напутствие?
Я. З.: Терпимости, мужества, доброжелательности и красоты. Пусть это невидимо, но связывает Одессу и всех, кто ее любит, сохраняя город живым, теплым и вдохновляющим.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
