НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ С ЛЕСЕМ ПОДЕРВЯНСКИМ: гостеприимная Грузия или «Куме, что мы — хуже, чем Гойко Митич?»

Лесь Подервянский — украинский прозаик, художник и драматург

«Пожалуй, первой работой Леся-художника, которую я увидела, был портрет грузинки Мананы. Я тогда еще не знала, кто это, но работа была потрясающе красивая. 

***

В 1980-е, был такой период, когда мы с Юркой Ефимовым (другом) ездили в Грузию каждый год летом. Мы всегда пытались залезть на горы. Вначале это все было в Хевсурети, Тушети — это восточный Кавказ. А потом уже была и Сванетия.

С каждым годом мы повышали наш альпинистский уровень. Вообще, в этом деле мы были полные лохи. Все началось с того, что я посмотрел фильм «Мольба» и подбил кума подниматься в горы. Наш друг, Гоги Месхишвили, главный художник Театра Руставели, нарисовал нам фломастером маршрут, и мы полезли. Нас настолько это зацепило, что мы каждый год туда ездили, все время повышая уровень. Так было лет пять. Мы забирались все выше и выше.

Была интересная история на перевале Ацунта. Это был переход из Хевсурети в Тушетию. Мы понятия не имели, что это за перевал, ходили без карты и даже без палатки. Виной всему снова индейцы: я увидел фильм, в котором Гойко Митич пошел в горы без палатки. И я сказал Ефиму: «Куме, что мы — хуже, чем Гойко Митич?».

Мои аргументы почему-то сразу же на него подействовали. И мы решили подниматься без палатки. Но сначала я сказал: «Слушай, чего мы так спешим? Сегодня 16 августа, день рождения моей дочери. Давай бухнем?» А поскольку половину груза составляло бухло, то это было убедительно. Конечно, Ефим согласился: «Да, правда, легче будет нести». А для того, чтобы легче нести, нужно больше выпить. И мы постарались.

Потом уже, когда из-за угла показался перевал Ацунта, мы вдруг увидели, что это абсолютно отвесная стена и черт знает как нам туда лезть. Карты у нас альпинистской, конечно, не было.

Мы с первого раза мазанули мимо. Потом вообще пошел какой-то острый угол, мы не были к нему готовы. Второй раз тоже оказался мимо. Третий раз мы все-таки туда залезли, но была уже глубокая ночь. Потому что мы п*******и все светлое время суток. Ночь в горах приходит очень быстро.

И тут вдруг оказалось, что мы находимся на небольшой площадке, свободной ото льда. Ночь оказалась не самой большой проблемой, потому что снег на вершинах излучает свет. Но тут прилетело грозовое облако, и мы оказались в самом его центре.

А рыпнуться вправо-влево ты никуда не можешь, потому что вокруг темно и лед. Единственный вариант — это сидеть на месте и не рыпаться. А сидеть на месте и не рыпаться — это значит молния рядом с тобой, справа и слева, ты ее видишь реально, и никакого нету люфта между звуками и разрывом, то есть это происходит одновременно. Как снарядами тебя бомбардируют. Плюс еще сверху страшный град.

При этом у нас были такие кулечки, и мы их так растягивали, чтоб не больно по голове. Да, это была не очень хорошая ночка, но мы как-то выстояли. У нас с собой все-таки что-то осталось бухнуть. Промокли до нитки и утром, подгоняемые градом, мы все-таки побежали вниз.

Град шел все время, может, сутки. Так вот, подгоняемые градом, мы побежали вниз, потому что мы увидели тропу, по которой можно было бежать. Правда, связались перед этим веревкой. Потом пришлось форсировать небольшую речку. Дальше мы бежали по тропе, злые, как собаки, мокрые и чувствовали, что капец вот-вот приблизится.

Тут нас встретили злые собаки — кавказские овчарки. Но нам уже ничего не было страшно, мы с диким ором побежали на них, размахивая руками. Они в страхе убежали, и мы ворвались в деревню, состоявшую из нескольких красивых башен с бойницами. Укрылись под навесом и дрожали там, как цуцики.

Под навес зашел очень здоровый мужик и сказал: «Что вы тут делаете, ребята?» Мы ему сказали: «Мы тут немножко гуляем, вы извините». А он нам говорит: «Пошли гулять с нами. Меня зовут Джамал». Они тут же зарезали барана, и уже у нас и шашлык, и вещи сушатся, и мы сыты, и нам хорошо.

Мы ему сказали, что мы уйдем завтра. На что Джамал ответил: «Вы никуда не уйдете. Есть одна плохая примета — если в среду дождь, то он будет до пятницы». А это была как раз среда.

Поэтому он нас никуда не отпустил. В четверг тоже был дождь, но мы не потратили время даром. Мы бухали, ездили верхом на лошадях. Джамал был такой здоровый, что мог поднять осла — он подлезал под него и поднимал. Мы были в восхищении!

В пятницу дождь действительно прекратился. Было прекрасное горное утро и Джамал нам сказал: «Ребята, тут через десять или пятнадцать километров будет деревня Парсма. В ней есть бригадир пастухов и мой кум Ростом. Вы придите к нему, и у вас будет хлеб-соль и вообще все, что вы пожелаете». Подбодренные этой информацией, мы пошли. И тут показалось совершенно прекрасное село Парсма, башни с бойницами, внизу сверкает река….

Я говорю: «Кум, смотри, там я вижу пастуший летник, нам точно надо туда, потому что там бригадир пастухов Ростом». И тут мы увидели, как к нам кто-то скачет на белой лошади. Был он в пиджаке, с виду начальник.

Подскакал он к нам и спрашивает: «Что вы, ребята, делаете тут?» Он имел строгий вид такой, лысый, красивый, в пиджаке. А мы говорим: «Ну, мы тут немножко гуляем, но наша конечная цель — бригадир пастухов Ростом. Мы от Джамала». Тут он заметно мрачнеет и говорит: «Это мой брат».

Мы говорим: «О, а где же ваш замечательный брат?» Он еще больше мрачнеет и говорит: «Мой брат умер». Происходит какой-то п****ц.

Я тогда говорю: «Вы нас извините, наверное, произошла какая-то ошибка. Наверное, ваш брат и человек, который нам нужен, разные люди. Наверное, мы пойдем».

На что он говорит: «Вы никуда не пойдете. Мой брат умер, но и после смерти он продолжает соединять хороших людей». Мы вообще ничего не понимаем, ведь еще вчера он был жив. Но мы не вдаемся в разногласия. Он слезает с лошади и говорит: «Давай сюда свои вещи на лошадь, сам садись».

Я сажусь на лошадь, мы сваливаем туда рюкзаки и едем по какой-то боковой тропинке. Они с Ефимовым идут пешком, а я еду на лошади, как князь. Мы въезжаем вообще в какую-то деревню. Наверное, ни на одной карте мира ее нету. Заходим в дом с бойницами, в котором сидят 4 или 5 хевсуров, очень мрачных, с небритой щетиной. Судя с их виду, бухают уже третий день.

Наш новый друг представил нас: «Знакомьтесь, это мои новые украинские друзья. Мы встретились благодаря моему умершему брату». А потом один говорит: «Позовите батоно Тариэла». Что-то в этой фразе показалось мне знакомым, я вспомнил «позовите Вия» у Гоголя.

И вот двое молодых парней приводят батоно Тариэла, точно как Вия, под руки. Батоно было, наверное, лет сто, но вид он имел бодрый, ярко-синие глаза, как у мертвецов из фильма «Игра престолов».

У стариков таких глаз не бывает, но у него были. Я думаю, что батоно Тариэл мог вполне обойтись без провожатых и сам мог идти. Но они ему придавали веса.

Тариэл тогда сказал прекрасную фразу: «А, эти украинцы опять будут говорить свои тосты про Давида Гурамишвили и Лесю Украинку…». Что интересно, я как раз эту банальщину и собирался сказать. Потому что Давид Гурамишвили жил в Миргороде, а Леся Украинка — в Грузии.

Я покраснел и мне стало стыдно. Я подошел к батоно Тариэлу, поклонился и сказал: «батоно Тариэл, вы меня извините, я м***к.  Вы меня подловили как раз в момент взлета и правильно сделали. Спасибо вам за ваше учение». На что он сказал: «Не переживай». И мы пошли дальше бухать. Вот такой был случай.

НОЧЛЕГ НА СКАЛЕ В ГРУЗИИ

Это было начало 90-х. На полпути мы переночевали в какой-то забацаной хижине, чтобы утром встать пораньше и сделать последний рывок вверх.

И вот, мы проснулись в четыре утра, сделали этот рывок и как раз так подгадали, что наверху нас уже ждала контрольно-спасательная служба. Они стояли на самом перевале — все такие красивые, в шлемах, с веревками.

Некоторые из них с брезгливостью смотрели на нас — мы были в шортах, выглядели как полные лохи. Хотя к тому времени у нас уже был какой-то опыт — мы даже лазили по категорийным маршрутам.

И они нам сказали: «Ну, что, ребята, идете дорогой славы отцов?»

Они как раз таких, как мы, там и ловили. Я говорю: «Парни, ну вы ж нас не поймали по дороге наверх, только наверху уже. Какая вам разница, с какой стороны мы слезем — с этой или с той?»

Нам удалось как-то их убедить, мы слезли вниз, и там был такой красивенный ледовый цирк, весь пересеченный трещинами, засыпанными снегом. Опасное место. Мы преодолели его, переночевали еще раз на скале без льда и утром спустились к реке. У тут вдруг оказалось, что переправы нету.

Там стоят две нависающие скалы, два «бараньих лба», а между ними внизу река течет. Она с такой силой вырывается из-под ледника, что, если опустишь туда руку, вырвет вместе с плечом. И вместо моста над этой рекой мы увидели два параллельных троса.

Мы сначала заметались, как испуганные м…….и по берегу: что делать?! Идти назад — это полный бред. А идти вперед — это почти верная смерть. И тут куму пришла в голову идея, что нужно, согнувшись, стать р…м на один трос, взяться за второй двумя руками и идти боком. Я кума страхую, а он первый идет.

Мы обвязались веревками, я сижу, кума страхую, он идет. Но он не дошел до конца, поскольку веревка была короткая, и пришлось мне тоже уже идти. Я помню, что где-то посредине «моста», когда кум уже уконтропупился и начал меня держать, меня вдруг начал кусать овод. Я отмахиваюсь от этого овода, кум на меня кричит: «Пошел н…й этот овод, давай двигайся!»

Я помню точно, что коленки дрожали, когда очутился на другом берегу. Довольно был стремный момент. И тут мы обратили внимание, что весь берег усыпан стреляными гильзами, свежими такими. Но мы пошли дальше — нам надо было как-то снять напряжение.

Я говорю: «Я отдал бы пять лет жизни за стакан водки и хачапури». Пищи у нас не было никакой, мы все сожрали.

СВАНСКОЕ СЕЛО

И тут показалось какое-то сванское село — красивое, как все сванские села, с этими башнями, и абсолютно вымершее — ни одного человека нету там. Такой золотой вечер, когда еще боковое солнце, особенно интенсивные цвета и тишина. Очень красиво было. Но мы хотели только жрать и выпить.

И тут едет нам навстречу желтенький автобус. Мы перегородили ему дорогу. Автобус остановился, нам сказали, как всегда: «Ребята, вы что тут делаете?». Мы ответили, что мы тут гуляем. Нам предложили зайти внутрь.

Оказалось, что автобус ехал с похорон, и в нем сидели женщины-сванки в черном и старики. Мы всех развезли, а потом в обществе двух стариков поехали к водителю домой, потому что он сказал, что мы — его гости.

Водителя звали Отар Иоселиани — по странному совпадению, как знаменитого режиссера. Я думаю, что эта фамилия там не редкая, распространенная. Мы сидим, старики оказались подозрительными.

Тогда как раз началась война с Абхазией. Они потребовали наши паспорта, чтобы проверить, что мы не шпионы. А это еще те ребята, сваны — они в 1942-м году ограбили дивизию «Эдельвейс», чтоб ты понимала. Дивизию ограбили, немцев высекли розгами, потом отпустили нафиг, чтоб не кормить. Они такие, воины.

Потом мы пили араку — это такая коварная штука. Я обратил внимание, что у сванов очень добротные дома — с толстыми стенами, в отличие от хевсуров. Последние вообще презирают быт.

И вот мы пьем араку, когда заходит мама нашего хозяина и на плохом русском говорит: «Ребята, вы знаете, я уже дальше жить так не могу. Это мой сын Отарчик, я внуков хочу, а он какой-то х….й занимается. Скажите ему, чтобы он женился, а то он все время хочет стрелять».

И тут они достают немецкие автоматы «П-38», которые называются в народе «шмайсеры» — еще со времен войны. Они же ограбили дивизию «Эдельвейс». И мы пошли стрелять с башен трассирующими пулями. В общем, весело было нам.

Утром мы отправились дальше по ущелью Ингури, потому что эта река Цаннер впадает в Ингури. Дальше мы направились в Местию — столицу Сванетии. Там мы еще поколбасились чуть-чуть, поели хинкали и поехали в Сухуми.

ХИНКАЛИ ДЛЯ ГУБЕРНАТОРА МИННЕСОТЫ

Кстати, про хинкали у меня есть одна история, правда, не грузинская, а американская. В 97-м году я оказался в университетском городке Платвиль штата Висконсин. Это был грант программы Sabit, я должен был там учиться делать витражи, которые я и сам умел делать. Я там жил в доме у профессора Чака Шиллинга и его жены Даны.

Конечно, мы немного позанимались витражами, потом мы бросили это совершенно ненужное дело, потому что неизвестно, кто кого учил больше. Поскольку американское правительство платило мне шестьсот долларов в неделю, мы приняли решение эти деньги пропивать.

Каждую неделю мы шли в банк, получали сумму, накупали кучу продуктов, приглашали гостей, тоже профессуру; бухали, развлекались и я что-то готовил, потому что я люблю это делать. Вся профессура говорила, что они завидуют моему другу Чарльзу, потому что у него есть собственный шеф-повар.

Я там в……..я, как мог. Американцы готовить не умеют ни хрена, но у них есть очень хорошая национальная черта характера — они любят учиться, тем более у европейцев.

Для них европеец — это существо высшего порядка. Они считают, что европейцы что-то такое знают, чего они не знают. Я их учил есть сало. Они пребывали в заблуждении, что сало есть нельзя, что оно вредное. Они жарят бекон, сырым его не едят.

Потом мы поехали в Миннесоту в Миннеаполис. Чего мы туда поехали? Потому что отец Даны был ветераном Первой мировой войны, и ему исполнилось тогда сто пять лет. Это было событие уровня штата, приехал губернатор. Данын отец жил в специальном санатории для стариканов. Мы поехали в то место, где потом должны были подавать обед.

Мой друг Чак сказал, что мы должны их чем-то удивить. «Что ты можешь? Ты ж можешь что-то придумать». Я говорю: «Давай хинкали налепим. Только я один не смогу так много налепить, потому что будет гостей до …. Вы все будете мне помогать». Он говорит: «Хорошо». И мы вместе налепили хинкали.

Пришел губернатор Миннесоты, пришли знатные гости, сидел наш заслуженный дед, они сначала их вилкой ковыряли, но потом научились руками… 

ПРО СВАНСКОЕ СЕЛО И ХИНКАЛИ ДЛЯ ГУБЕРНАТОРА МИННЕСОТЫ

В 90-е годы я как-то написал работу «Манана». С ней тоже была связана интересная история. Манана Менабде в те годы была популярна в Грузии, как Алла Пугачева в России. Певица, актриса. Она жила в самом центре Тбилиси. Когда мы с Ефимовым туда приезжали, то жили чаще всего у нее.

Мы познакомились в Киеве, а не в Тбилиси — она приезжала сюда с концертом. Манана раньше часу дня не просыпалась, и, когда мы первый раз у нее остановились, она сразу же нас предупредила, чтобы мы ее не будили.

Но каждое утро в ее квартире начиналось с гудков автомобилей под окнами. Я высовывался в окно и говорил: «Тише, Манана спит, что вы делаете?» Они: «Ах, извините». Потом заходили какие-то мужчины с суровыми лицами и несли охапки хризантем. После этого другие мужчины несли сыр, «Хванчкару» и виноград.

Когда схлынул этот первый вал мужчин, начали приходить прекрасные грузинские женщины. Причем я всем говорил: «Тихо-тихо, Манана спит!».

Они: «Да-да, конечно, мы на кухне посидим». И они сидели на кухне, занимались любимым тбилисским занятием — гаданием на кофейной гуще и курением «Мальборо». Отставленной рукой, с такими тонкими пальцами, они курили.

Потом когда уже и эти схлынивали, приходили нежные девятнадцатилетние газели совершенно потрясающего вида. Я помню двух близняшек разнояйцевых. Одна была рыжая, похожая на собаку Колли, а вторая такая черная, очень красивая.

Вот так у нас там было по утрам. Потом Манана вставала и говорила: «О, сколько всего у нас уже тут собралось». Я говорю: «Смотри, Манана, тут уже можно роту солдат накормить и напоить в ж..у». И мы начинали завтракать. Мы жили с Мананой совершенно богемной жизнью. После завтрака мы делали с ней светские визиты. Вообще, Манана — очень артистичный человек и хороший друг. Это была наша первая точка в Тбилиси.

Кроме квартиры Мананы, у нас была там еще вторая нычка. Есть такой художник Зураб Нижарадзе, по кличке «Пико» — уменьшительное от Пикассо. Он был ректором Тбилисской академии художеств.

Очень изысканный человек, чрезвычайно острого ума, прекрасный художник. Он был намного старше нас, но в прекрасной форме. К нему когда не зайдешь, он всегда бухает с друзьями, и обязательно будет молодая девушка рядом. Всегда. Тоже небесной красоты. У него мастерская в Ваке, с окнами, выходящими на парк.

Однажды он нам сказал: «Ребята, вы можете тут жить, в моей мастерской, пожалуйста». И мы там тоже любили жить, и там тоже было много интересных историй.

Однажды мы пришли такие грязные, дикие с гор, от нас воняло козлами. А там, как всегда, происходило застолье. В мастерской стоял стол, куча людей. Зураб говорит: «Ребята, кладите вещи свои туда, никто их не с…..т и присоединяйтесь». Мы присоединились.

И тут я вижу, что напротив меня сидит какой-то мужик совершенно не грузинского вида, и странным образом откуда-то я его знаю. Я спрашиваю: «Зура, а это кто?» Он говорит: «Ты что, не узнал? Это Роберт Редфорд». Так что я бухал с оскаровским лауреатом. Тогда еще Параджанов был жив, Тонино Гуэрра к нему часто ездил. И Редфорд тоже туда как-то попал через все эти связи киношные.

А вообще, когда мы заходили в квартиру к Зуре, он всегда нас встречал словами: «Мы немножко кутим». Когда грузины говорят, что они немножко кутят, то это точно трое суток подряд. Все это время, пока они кутят, вечер перетекает в ночь, ночь в утро. А на кухне ночью женщина в костюме ниндзя, вся в черном, варит хаши.

Бессмысленно рассказывать, что такое хаши, если ты его никогда не пробовал. Это такое блюдо, которое едят на похмелье. Оно сваренное из телячьих ножек и телячьего сычуга. Подается совершенно пресным на стол, ты сам его солишь и заправляешь чесночной подливой. И оно снимает все похмелье н…й. Хаши варится шесть часов.

Однажды мы сидели с Ефимом в квартире Зураба вдвоем, все уже ушли, прекрасная тбилисская ночь, сквозь открытые окна виден парк Ваке.

Пластинка Доницетти играет, на столе сыр, виноград, «Хванчкара» и у нас такой легкий ужин. А дверь Зура сказал не закрывать вообще. И вот в дверь заходит очень элегантный пожилой джентльмен и говорит: «А где Зура?» «Зуры нету, — отвечаем — мы его гости, присаживайтесь». Он присел.

Оказалось, что это Буца Джорбенадзе — знаменитый тбилисский архитектор, который воздвиг в Тбилиси здание, всем известное под неформальным названием «группен секс». Оно состоит из таких блоков, положенных один на другой. И вот Буца начинает совершенно изысканный разговор об архитектуре.

«Я своих студентов часто вожу в Армению, — говорит Буца — где показываю им приземистые армянские храмы. Я прошу их посмотреть на них и увидеть красоту гориллы, красоту павианов.

А потом прошу посмотреть на грузинскую архитектуру и увидеть в ней красоту газели». Я пинаю кума под столом ногой, мол, слушай, потому что нам такую х…ю никто не расскажет. Надо запоминать. Мы слушаем и впитываем это все.

Потом нам посчастливилось побывать у него дома. К сожалению, Буца уже умер. У него был дом возле Метехи и памятника Вахтангу Горгасали. Я совершенно о…л, потому что, когда ты только заходишь в этот дом, ты видишь на стенке работу Антуана Ватто.

Я не знаю, сколько это может стоить, понимаешь? Дальше идет целый зал классицизма. Второй зал — это Восток. Там персидские сюзане свисают со стен, стоит антиквариат высшей пробы — какой-то шкаф черного дерева со слоновой костью… Теперь это музей — Буца завещал свой дом городу.

И я его тогда спросил среди всего этого великолепия: «А где тут п…..ь у тебя можна?» Он говорит: «Пройдешь всю эту роскошь, потом налево, потом направо и потом будет каморка, но ты от каморки еще направо, и там будет туалет в стиле Мис ван дер Роэ». Я прихожу и вижу общепитовский стул на черных железных ножках без сидения. «Если будешь с…ь, отодвинешь», — сказал он мне. Туалет в стиле Мис ван дер Роэ. Такой человек был!

Помню, мы утром как-то поехали в Мцхету на Зурабовой машине. Наша цель была пожрать хинкали и лобио. Лобио, зелень и белое вино — больше ничего не надо. По дороге мы зацепили какого-то мужика, который отчаянно голосовал, увидев нашу машину на дороге. Они сказали: «Возьмем его, это Михо. Это грузинский буржуазный националист».

Мы погрузили Михо в машину, он стал жестикулировать бешено и «крошить батон» на Параджанова. А Зура и Буца — его ближайшие друзья. А Михо говорил: «Что эти армяне вообще понимают в грузинском искусстве? Сержик, что он сделал? Он в своей картине «Сурамская крепость» всех нарядил в персидские костюмы, как так можна?» А эти два аристократа, я их не могу назвать интеллигентами, они молча терпели эти выходки, а потом Зура сказал: «А в какие костюмы он должен был нарядить?

Грузия была провинцией и смотрела на Персию снизу вверх. Ты посмотри на них, — показывает на нас с Ефимом, — во что они одеты?» Михо отвечает: «А, это молодежь, они все в джинсы одеты». Зура: «Вот, они одеты в джинсы. Почему? Потому что для них ментальная столица — это Америка. Точно также грузины смотрели на Персию и надевали на себя персидские костюмы».

А Буца, который до этого молчал, подытожил: «Вообще, я тебе так скажу, Михо. Когда мы, грузины, начинаем слишком много думать, что мы грузины, мы становимся похожими на армян». Это такие высшие грузинские сливки!

Международный конкурс рассказов «ОДЕСССИАДА»

ЕДИНСТВО ХУДОЖНИКА И ПИСАТЕЛЯ

Когда-то я разделял для себя живопись и литературу, а позже понял, что это совершенно одни и те же вещи. Дюшан сказал: «Все, что делает художник, является искусством». Дюшан — это первый человек, который придумал то, что сейчас называют «contemporary art».

После Дюшана не придумано практически ничего. Поэтому, пишешь ты или рисуешь — не имеет никакого значения. Это явления одного и того же порядка. Хотя вроде разные — литература и изобразительное искусство, а на самом деле все равно похоже.

Например, когда я доделываю какой-то цикл, когда я уже набрал силы и формы, когда ощущаю, что с этой работой закончится какой-то период, как, например, у Пикассо, — он перестает быть для меня интересен.

И ты на самом деле опять начинаешь все с нуля, хотя, казалось бы, какого х..? Вроде ты уже нашел себя, поэтому давай — продолжай в том же духе, но тебе уже неинтересно. И вот опять ты начинаешь с нуля: приходишь в мастерскую, где стоит белый холст, — и тебе всегда страшно. Потому что белый холст и ты не знаешь, что делать, понимаешь?

Потому что делать старое ты уже не хочешь, а делать новое ты еще не знаешь как. Это как когда ты встречаешь красивую девушку и тебе хочется с ней переспать, но тебе страшно, что плохо получится. Между тем, с девушкой, с которой ты давно спишь, все происходит нормально.

И тут самое главное — ни о чем не думать и скорей бросаться на эту девушку. Потом ты даже не вспомнишь, как получилось это у тебя. Тоже самое и здесь. Когда ты пишешь какую-то работу, не думай ни о чем, просто давай вперед, бросайся на этот холст. Очень похожие вещи.

На самом деле нет примеров художников, которые в молодости были лучше, чем в старости. Есть художники, которые умерли молодыми. Мы не знаем, что бы они сделали, если бы дожили до преклонных лет. У тех же художников, которые прожили достаточно долго, ранние и поздние работы — это абсолютно разные вещи

Посмотри на работы молодого Рембрандта — ты никогда не скажешь, что из этого человека что-то могло вырасти. Тициан, даже в зрелом возрасте, — это просто очень хороший мастер. А в конце своей жизни — это гений, который лет на триста опережал свое время. Настолько, что его ученики думали, что старик ё…..я, когда он переписывал свои старые работы. Они считали, что он их портит.

Ученики подмешивали Тициану в краску масло, чтобы оно не сохло и потом можно было счистить. Так много работ погибло… Но несколько все же сохранилось. Большинство из них я видел. Одна работа, совершенно о……я, есть в Мюнхенской пинакотеке — «Коронование Христа терновым венцом».

Еще одна в Вене — это «Сдирание кожи с Марсия». И в Эрмитаже две — например, «Святой Себастьян». Короче, это полный п….ц, потому что в то время никто так не работал. Это такое совершенно отвязное письмо. «Тарквиний и Лукреция» — вообще отвал башки.

Когда-то я даже проводил экскурсии в Эрмитаже. Однажды, как раз на Тициане, слушатели не выдержали — сломались. Ко мне подошел один с рюкзаком и говорит: «Ты будешь?» Я сказал: «Да, только пускай кто-то пойдет отвлекать смотрилку». Один пошел отвлекать, а мы достали то, что у него было в рюкзаке, и употребили. После этого они готовы были слушать меня дальше. Я говорю: «Ну, теперь значит так — еще один зал с Веласкесом и Эль Греко — и на …».

А один состроил губы трубочкой и говорит: «Как, а ведь еще Матисс?» И на него все зашикали: «Какой Матисс? Художник сказал, что только Эль Греко?!» Мы вышли, и они меня так благодарили: «Ты так хорошо провел экскурсию, мы так тебе благодарны. Ты не доставал, как обычно на экскурсиях бывает. Ты все так быстро показал, мы все поняли» (смеется).

ПОЭЗИЯ, ПАЛКА И МУДРОСТЬ БЕЗ СЛОВ

Ну, не совсем про Ницше, а про моего друга Крота. Так вот однажды, он путешествовал по швейцарским Альпам вместе со своим немецким другом. Они куда-то залезли в горы и нашли там какой-то отель, который принадлежал украинцу.

Естественно, в фойе отеля висел портрет Шевченко в тулупе и в шапке — классический. И Крот спрашивает: «Пэтэр, а ты знаешь, кто это?» Пэтер говорит: «Конечно, каждый ребенок его знает. Это ведь Ницше зимой».

Из своих любимых философов я все же назову Лао Цзы, хотя он бы меня побил палкой, если бы я назвал его философом.

И здесь не обойтись без истории о монахе Такуане. Это был знаменитый монах, который выдрессировал Миямото Мусаси — японского воина, именем которого назвали линкор во время Второй мировой войны. Это непревзойденный мастер стратегии и японский фехтовальщик.

Однажды он один победил семьдесят человек в бою. Его «Книга пяти колец» до сих пор, как и книги Сунь Цзы, изучается в Сендхерсте, Вестпоинте. В молодости он был совершенно диким человеком. Никто с ним ничего не мог сделать. Вся деревня за ним охотилась, потому что он был совершенно деструктивный пацан.

Но монах Такуан его поймал, связал и повесил на дерево. Мусаси, которого тогда еще звали Такэдзо, был идиотом. Он висел на дереве, проклиная этого монаха нечистыми словами, а тот читал ему проповеди и бил палкой и действительно его воспитал, сделал из него того, кем он впоследствии стал.

Про Такуана есть еще одна история. Однажды к нему пришел за наставлением монах. Такуан вынул палку и ударил его по голове. А тот спрашивает: «Учитель, за что?» На что Такуан ему сказал: «Нет никакого смысла ждать, пока такой м…к, как ты, откроет рот». Такое было воспитание.

Восточные философы, в отличие от европейских, умеют просто объяснять очень сложные вещи. Европейская философия многословная, и она только все запутывает. Если сравнить Гегеля и Лао Цзы, то сравнения будет не в пользу первого. Лао Цзы почти вообще ничего не написал.

Он написал «Дао дэ дзин», после которой никто уже не может успокоиться. И то он не хотел ведь это произведение писать. Он считал, что все написанное — лайна варте, а истина передается от сердца к сердцу.

Но как-то он путешествовал верхом на быке и приехал к какому-то богатому китайцу. Тот его запер и сказал, что не отпустит, пока он не напишет, с..а, эту «Дао дэ дзин». И тот, чтобы его выпустили, написал «Дао дэ дзин» и уехал.

Лаконичность — это способ китайского мышления. Китайцы очень не любят сложных вещей. Они все оптимизируют. Для них человек, который много говорит, учителем не является. Учителем является человек, который может свистнуть в три пальца, прилетит желтый дракон, он сядет на него и улетит.

О, тогда чувак что-то умеет. Или ты завис в воздухе или еще сделал что-то такое. Китайцы ни во что не верят. Это совершенно прагматичный народ, который сложно чем-то поразить.

Думаю, что японцы в этом смысле еще круче. Потому что они еще больше любят оптимизировать. Если ты сравнишь каратэ с кунг-фу, то увидишь, что каратэ — это упрощенная версия кунг-фу, очень оптимизированная. Фехтование такое же у японцев. Китайцы любят всякие украшения, а вот у японцев все совершенно четко. Конечно, когда знакомишься, например, с чань-буддизмом, это все чрезвычайно привлекает, и на этом е…..ь очень много европейцев.

Вспомни, как The Beatles съездили в Индию. Это все вещи одного порядка. Как правило, все приезжали, курили травку и сваливали. В Катманду в 70-е годы была мекка хипарей — там травы было, как на сенокосе.

Конечно, если ты какой-то голливудский артист, то рано или поздно там окажешься. Кроме особенно бездуховных, все остальные туда ездят. Это очень привлекательная вещь. Все люди одинаковые.

Восточные учителя считают, что их учение не имеет никакого отношения к расе или к религии. Это общечеловеческие вещи, которые может понять каждый. Потому что все восточные учения — это в первую очередь практика. Если ты не практикуешь, н…я ты не поймешь.

Конечно, есть некоторые особо тупые, которым практика точно не помогает. Есть у меня таких примеров куча, когда люди занимаются и все делают, а при этом — дебилы дебилами. Но это исключения. Важно только понимать, что эта философия ни от чего не спасает. Как и начитанность.

При этом всю античную литературу я обожаю. Хотя я их философские тексты не читал, я читал их литературу. Читал Гомера, Софокла, Эсхила, Аристофана, Плутарха, Светония, Тацита, драмы Сенеки и других. Катулла я очень люблю, но это поэзия. В общем, д…я я всего прочитал, и с тех пор больше ничего не читаю.

У меня это все дома стоит. Мне ходить никуда не надо. В детстве, когда мне нечего было делать, я вместо уроков читал греков. Библиотека у нас шикарная, но я не помню, кто собирал. Мама, наверное, все же больше других, дед и отец меньше.

Вся стратегия моего выживания состоит в том, чтобы делать то, что нравится, и не делать то, что не нравится

Если говорить уже не о философах, а о писателях, то для меня на вершине всегда был Котляревский. Он ведь не только подарил нам украинский литературный язык, бурлеск, традицию смеховой культуры, но и так называемую «котляревщину» — весь этот китч с галушками, вышиванками и шароварами.

И я бы здесь прежде всего говорил о «Наталке Полтавке», а не «Энеиде». Но обвинять в этом Котляревского так же глупо, как обвинять Ницше в том, что из-за него возникла нацистская философия. Я заметил, есть такая тенденция — быдло никогда не любит талантливых людей, они чувствуют ущербность и всячески пытаются своими высказываниями о……ь великих.

Как говорил Пушкин, когда кто-то сказал плохое о Байроне: «Да, низок, да, слаб, но не так, как вы, подлецы». «Не ваше собачье дело, вы мерзкие это обсуждать. На колени, б…ь, и поклоняйтесь», — вот что скажу я.

Сейчас эти ничтожные личности будут рассказывать, что, видите ли, Котляревский не так что-то сделал. Человек написал «Енеїду», когда Пушкин еще не родился.

Кстати, у меня есть грамота — из Полтавы.

Та грамота у мене в Запсіллі висить. Мені як видатному полтавчанину, і даже ордєн дали від Полтавського землячества. Одного разу, мій приятель Ромчик показував мені Полтаву, і зайшли ми до садиби Котляревського. Були нетверезі і попадали на коліна перед портретом. Я кажу: «Батьку, благословіть!» А гід о…в від такого і почав нервуватися, бо ж хотів нам провести екскурсію. Яка, в п…у, екскурсія?! Люди на колінах стоять, як в церкві!

Когда я стал уже постарше, мне попался совершенно раритетный «Кобзарь» — 1936 года, без купюр, с иллюстрациями бойчукиста Василия Седляра. Его расстреляли в 37-ом. Он был блестящим художником. Я не видел лучших иллюстраций к «Кобзарю».

Все работы он делал камышовым пером, так лихо-лихо… Очень кайфово. И вот вместе с этими картинками я прочел Шевченко, которого ненавидел в школе, и понял, что это очень сильные вещи. Я тогда въехал.

Вообще, все художники «Розстріляного Відродження» были очень сильными, хотя я не могу сказать, что они на меня повлияли. Они были монументалистами, у них было монументальное мышление.

Бойчук, Рокицкий, Седляр, Павленко — это очень известные люди. Анатоль Петрицкий был сильным театральным художником. Живопись его мне меньше нравилась, а театральные вещи его просто божественные. Они были все сильные люди. Мастера!

Из писателей на меня еще большое впечатление произвел Павло Глазовой. Он очень близок мне по духу. Его тексты, правда, очень смешные:

«Ходять двоє зоопарком, обидва під «газом»,
біля кожної тварини спиняються разом.
Перший каже — зажили б ми з тобою як «графи»
якби мали шиї як ото в жирафи.

Ото була б насолода; випив чарку вранці,
а горілка до вечора текла б по горлянці.

Другий каже: залиш мене краще у спокої
Не хочу я мати шиї довгої такої,
мені часом бува нудно, після перебору,
я не хочу, щоб так довго ішло знизу вгору…»

Я считаю, что Глазовой незаслуженно забыт. А он на самом деле очень кайфовый. У меня есть его книжка. В советское время было много таких крутых вещей, например, был отличный журнал «Перець». Он в корне отличался от аналога — журнала «Крокодил». Там был український гумор. Самые смешные были последние страницы, которые были посвящены политике. Это было вообще — у…..я!

При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media