МИФ О МАЗЕПЕ: как украинский гетман «поучаствовал» в рождении цирка, желтой прессы, вестерна и гомоэротического искусства
Портрет гетмана Ивана Мазепы (1639–1709), написанный в 1840-х годах крепостным художником Степаном Землюковым / gettyimages.com
«Война памятников» — один из старейших политических ритуалов в истории человечества. Памятник — это воплощение не только «идеи памяти», но и «идеи власти», маркер контроля над пространством. В том числе и пространством культурным. В этом смысле появление бюста Ивана Мазепы на территории Киево-Печерской лавры — событие неординарное. История Мазепы — это уникальная точка входа Украины в пространство европейской и мировой культуры. Трансформируясь от эпохи к эпохе, миф о Мазепе сыграл в ней невероятную роль, имеющую мало общего с исторической реальностью. Украинский гетман наверняка пережил бы шок, узнав, к каким явлениям современной культуры он, сам того не желая, оказался причастен.
МАЗЕПА В МРАМОРЕ И БРОНЗЕ
Памятников Ивану Мазепе до обидного мало. Первый украинский памятник гетману появился в 1994 году в его родовом селе Мазепинцы на Черниговщине. Деньги на него выделил украинский меценат из США. Позже появились памятники в селе Дегтяревка и самом Чернигове. Полтавчане почтили гетмана полноростовым монументом — пока что единственным в мире. За пределами Украины Мазепе повезло чуть больше. Еще в 1963 в городе Кергонксон (штат Нью-Йорк) усилиями диаспоры был установлен самый первый в мире памятник гетману. В румынском городе Галац, куда из молдавских Бендер в 1710 году были перенесены останки Ивана Степановича, с 2004 года возвышается полуростовой бронзовый монумент. В городе есть даже микрорайоны Мазепа-1 и Мазепа-2. Еще есть памятная стела в Бендерах и венском пригороде Перхтольдсдорф. Вот, собственно, и все. Не очень-то впечатляет, не правда ли?
Но не будем делать поспешных выводов о роли гетмана в истории и культуре… В Украине памятники Мазепе существуют в основном как прямая историческая привязка к месту. А в Европе, пожалуй, только профессиональные историки разбираются в тонкостях исторического сюжета, главными героями которого являются шведский король Карл XII и русский царь Петр I. Даже в Румынии Мазепу помнят не как мятежного гетмана, а как великого православного мецената, который жертвовал огромные суммы на храмы по всему Балканскому региону, включая монастыри на Афоне и в Румынии. Более того, спонсировал печать Евангелия на арабском языке для сирийских христиан.
МИФ ПРОТИВ ИСТОРИИ
Мазепа действительно много делал для православия, и не только украинского. Он был одним из самых образованных правителей своего времени: знал латынь, итальянский, немецкий и французский языки, вел дипломатическую переписку со всей Европой. Пытался вырвать Украину из цепких объятий российского самодержавия и переориентировать ее на Запад. Однако в историю мировой культуры имя Мазепы оказалось вписанным не за эти заслуги. Для мирового искусства, театра и литературы стал невероятно продуктивным культурный миф о Мазепе, который родился из сущего пустяка — из недостоверного исторического анекдота. Этот миф почти ничего общего не имеет с реальным историческим деятелем, кардинально отличаясь и от украинского национального нарратива, где Мазепа — герой-государственник, и от российского, где он представлен предателем-иудой. Для европейской культуры Мазепа — это в первую очередь романтический архетип, символ безумной страсти, благородного бунта, трагической судьбы и титанической борьбы с роком.
ВОЛЬТЕР ПЕРЕСКАЗАЛ «АНЕКДОТ»
К культурному бытию миф о Мазепе призвал Вольтер, изложивший в «Истории Карла XII, короля Швеции» светскую байку о романе жены некоего шляхтича и Ивана Мазепы, в ту пору молодого пажа при польском королевском дворе. Оскорбленный муж приказал раздеть Мазепу донага, привязать к крупу дикого коня и отпустить в украинскую степь, где его полуживого и обнаружили казаки. Так волею рока суровое наказание сделало его правителем страны вольнолюбивых людей. У Вольтера уже проявляется главная черта литературного образа Мазепы — он очень чувствителен к вопросам чести. Гетман принимает милости от Петра I до тех пор, пока на одном из пиров царь не грозит посадить его на кол за неосторожное высказывание. Иван унижения не простил. Глядя на военные успехи Карла XII, он увидел в лице молодого шведского короля идеальный шанс освободиться от власти тирана.
Однако судьба, которая возвысила его в юности, нанесла ему тяжелый удар на старости лет. Вольтер показывает Мазепу после сокрушительного поражения под Полтавой как фигуру трагическую — потерявшего все, старого, сломленного правителя в изгнании. Вольтер был прекрасным рассказчиком, изначально ориентированным на яркий сюжет. Поэтому к Мазепе он отнесся не как к реальному историческому лицу, а как к герою приключенческого романа. История с лошадью абсолютно легендарна и, скорее всего, выдумана недоброжелателем гетмана Яном Пасеком. Карьерный взлет Мазепы не имел ничего общего с романтическим мифом о «роковом коне». Это был результат осознанного выбора, мощных семейных корней и умелой дипломатии.
ЧТО БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ
Его род был глубоко интегрирован в жизнь украинского казачества. Отец Мазепы был соратником Богдана Хмельницкого и занимал должность белоцерковского атамана. Мать происходила из известного казацкого старшинского рода. Став игуменьей Киево-Печерского Вознесенского монастыря, она имела колоссальное духовное и политическое влияние в Украине. Возвращение Мазепы на родину не было ни бегством, ни позорным изгнанием (хотя небольшой конфликт со шляхтичем Станиславом Фальбовским, заподозрившим Мазепу в связи со своей женой, действительно был). Кроме того, нужно отметить, что в высший эшелон казацкой элиты Мазепа вошел не только благодаря своему происхождению, но и незаурядным дипломатическим талантам.
Но Вольтеру, а вслед за ним и европейским романтикам, нужен был образ «дикаря», которого судьба и стихия обрекли на страдания, чтобы он стал «казацким королем». По тем же причинам у них и полумифическая «земля казаков» — территория абсолютной анархии и свободы, где люди живут, не признавая никаких законов, кроме своей воли. В реальности же к началу XVIII века Гетманщина была вполне структурированным государством с четкой иерархией, судами, налоговой системой и развитой культурой. Вольтер искажал реальность, во многом проецируя на Украину и гетмана свои собственные идеи о «естественном человеке», свободном от оков цивилизации. Тем не менее именно текст Вольтера открыл Мазепу для западноевропейской культуры. Французский просветитель первым на всю Европу произнес эти слова: «Украина всегда стремилась к свободе!»
ТРАНСФОРМАЦИЯ БУНТА
До Мазепы, которого отправила в бурное путешествие по мировой культуре эпоха Просвещения, Европе XVII века уже был хорошо известен миф об «украинском Кромвеле» — Богдане Хмельницком. У его истоков стояла поэма Самуила Твардовского «Гражданская война». Это был классический барочный эпос, где Богдан представал грозным разрушителем, демоническим инструментом Божьего гнева, кем-то вроде Мефистофеля у Гете: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Но романтические образы Хмельницкого и Мазепы повествуют уже о личной драме одинокого человека перед лицом рока.
Романтики XIX века заимствовали у барокко типаж «бунтаря», однако убрали из его формулы Бога. Демонизм обуреваемого титаническими страстями гения-одиночки их скорее восхищает, а не ужасает. Барочное человечество, которое делилось на грешников и праведников, подданных и бунтарей, перестало существовать. Ментальная революция романтизма предложила новые маркеры идентичности — место сословной и конфессиональной принадлежности заняли нация и национальный дух. Именно романтический национализм изобрел ту оптику, через которую мы до сих пор смотрим на мир. Именно он превратил Мазепу из неудачливого героя-любовника в титана национального возрождения. И тут пальма первенства принадлежит уже не Вольтеру, а Джорджу Гордону Байрону, переосмыслившему вольтеровский миф.
«УКРАИНСКИЙ ПРОМЕТЕЙ»
Байрон завершил поэму «Мазепа» в 1818 году. Под его пером бешеная скачка на диком жеребце стала метафорой превратностей человеческой судьбы, неукротимой страсти и перерождения. Мазепа становится народным вождем, пройдя через смертельные испытания. Его титаническую волю не сломило даже поражение в войне. Именно с этим образом Мазепы полемизирует Пушкин в «Полтаве». Он демифологизирует гетмана, лишает его романтического благородства. За пределами России пушкинская трактовка не прижилась. А вот байроновский миф вызвал настоящий бум в искусстве XIX века. Его визуализировали Теодор Жерико, Эжен Делакруа, Орас Верне и Гюстав Доре. Его музыкальную версию предложил Ференц Лист. Мазепу в стихах воспел Гюго. Но какова природа такой популярности?
Дело в том, что Мазепа Вольтера и Байрона идеально вписался в культурный тренд. Романтики с удовольствием подхватили образ бросившего вызов судьбе молодого и страстного бунтаря. И проигнорировали того Мазепу, который стал частью европейской истории — умудренного опытом, крайне прагматичного 70-летнего политика. Украина представлялась им далекой экзотикой, чем-то вроде американского Дикого Запада. Хорошо сложенный, обнаженный юноша, конь в бешеном галопе, ветер диких степей, и такие же дикие страсти… Если не знать, что на картине изображен Мазепа, вам придется гадать, о каком персонаже античной мифологии идет речь. Аналогия напрашивалась сама собой: Мазепа — это «украинский Прометей». Формально он проиграл. Но духовно победил, став символом непокорности и свободы. В XIX веке в контексте «Весны народов», потрясавшей основы империй, миф о Мазепе стал политическим символом борьбы малой нации против огромной империи.
«КАЗАКОМАНИЯ» И «ТАТАРСКАЯ» ЛОШАДЬ
Не менее счастливо, чем в литературе и живописи, сложилась театральная судьба мифа. Мода на Мазепу сделала безумно популярным жанр ипподрамы. Родоначальником его, а заодно и современного циркового спектакля, был гениальный продюсер и актер Джон Эстли. В 1807 году в лондонском Astley’s Amphitheatre с успехом шла приключенческая мелодрама «Бравый казак, или Вероломство наказано». Тогда, в разгар наполеоновских войн, Англию захлестнула «казакомания». Британская пресса вовсю тиражировала образ бесстрашного казака, который громит армию Бонапарта. Эстли просто перенес газетный сюжет на арену. Вышло нечто вроде голливудского блокбастера, где спецэффекты важнее сюжета. Зал взрывался эмоциями, когда наездники в шароварах и высоких шапках демонстрировали чудеса джигитовки, размахивали пиками и рубились на саблях. Впечатление усиливали пиротехника и пандусы, сконструированные так, чтобы лошадь на полном скаку взлетала с ринга на театральные подмостки.
Поэма Байрона стала для ипподрамы неисчерпаемым ресурсом визуализации, а «мазепиада» — абсолютным хитом этого жанра. Конь в нем, как и мифе в целом, был героем, равновеликим гетману, что отразилось даже в названиях. Например, парижской ипподрамы 1825 года: «Мазепа, или Татарская лошадь». Почему татарская? Потому что авторам спектакля коммерчески перспективной представлялась восточная экзотика, а не реальная «национальность» лошадей. Сюжетообразующим аттракционом была дикая скачка, настолько опасная, что живого актера нередко заменяли манекеном. Куклу Мазепы привязывали к лошади и дальше под спецэффекты, имитирующие шум воды, молнии и дикий топот копыт, она мчалась по движущимся помостам. Часто животное получало смертельную травму, и тогда, чтобы прекратить мучения, его добивали за кулисами, а на сцену выводили новую лошадь.
СЕКС-СИМВОЛ ЭПОХИ
Постепенно «мазепомания» переросла в настоящую театральную революцию по обе стороны Атлантики. Связана она с именем Ады Айзекс Менкен. Превратив украинского гетмана в главный секс-символ эпохи, она стала одной из самых высокооплачиваемых и культовых актрис XIX века. В 1861 году в нью-йоркской конной драме по поэме Байрона Мазепу впервые сыграл не мужчина или манекен, а женщина. В викторианскую эпоху, когда бесстыдством считалось даже оголение лодыжки, Менкен демонстрировала андрогинную, чувственную сексуальность, мастерски имитируя наготу героя, — трико телесного цвета создавало иллюзию, что актриса полностью обнажена. «Голый Мазепа» стал золотой жилой. Гастролируя в Сан-Франциско, Лондоне, Париже и Вене, скандальное шоу приносило невиданные кассовые сборы.
Все трюки Ада исполняла сама. Привязанная к спине жеребца, она на бешеной скорости мчалась по узким помостам под купол театра. Зрители, прекрасно осознающие опасность трюков, испытывали те же эмоции, что и древние римляне во время гладиаторских боев. Если руководство театра пыталось уменьшить риск и сделать трапы пошире, публика воспринимала это в штыки. И тогда «дикую скачку» возвращали обратно. Андрогинный образ Менкен эксплуатировала и за пределами сцены. В то время короткие волосы у женщины допускались в трех случаях: тиф, тюремное наказание, публичный позор. Ада первой из актрис совершила акт социального экстремизма — остригла волосы «под мальчика». Возмущение вызывали и позы, которые «Мазепа» принимал на сцене. Подобную «камасутру» викторианская мораль допускала только в приватной спальне. А когда «голый Мазепа» начал еще и курить на публике, Церковь объявила шоу «театром дьявола», издевательством над гением Байрона, а несчастные случаи во время гастролей трактовала как гнев Божий.
ИДЕАЛЬНЫЙ ПИАР
Менкен поднимала планку эпатажа все выше. Она выучила иврит, писала статьи в защиту евреев и открыто исповедовала иудаизм — редкость для тогдашней сцены. «Мазепа в трико» четыре раза была замужем и меняла мужчин как перчатки. В разной степени дружеские отношения связывали ее с Чарльзом Диккенсом, Алджерноном Суинберном и Александром Дюма-отцом. Когда автору «Трех мушкетеров» было 64, а Аде 31, у них завязался бурный роман. Отношений никто не скрывал. Совместные фотографии, где короткостриженный «Мазепа» сидит на коленях у Дюма, шокировали французское общество, но при этом были настолько популярны, что продавались в качестве открыток.
Церковные проклятия работали как идеальный пиар — очереди из тех, кто хотел посмотреть на дикую скачку обнаженного «гетмана», становились все длиннее. При этом запретить шоу было невозможно — юридически «Мазепа» голым не был! Хитроумная Ада надевала трико телесного цвета поверх другой одежды. Критики приходили в бешенство, когда Менкен, обладая высоким интеллектом и незаурядным поэтическим талантом, высмеивала на страницах газет «евнухов, которые охраняют гарем искусства». Увы, слава Ады была недолгой. Так же, как и ее сценический герой, она много лет играла с судьбой. Но везение оказалось не бесконечным. В 1868 году во время парижских гастролей она внезапно заболела — сказалась старая травма. Умерла актриса в возрасте 33 лет в полной нищете. Однако на этом театральная «мазепомания» не закончилась.
ВСЕМИРНАЯ «МАЗЕПОМАНИЯ»
Десятки актрис пытались повторить успех «Мазепы в трико», соревнуясь в смелости нарядов и крутизне помостов. Ближе всех к славе Ады приблизилась Лео Хадсон. Ее пиар строился на том, что она — «настоящая наездница», а Менкен — нет! На великолепно сложенную, атлетическую фигуру Лео стекались толпы со всей Америки и Великобритании. «Мазепа» в исполнении Кейт Вэнс пытался переплюнуть Аду в степени обнаженности и качестве пиротехники. Фанни Луиза Бакингем подарила «голого Мазепу» Австралии и Новой Зеландии. А вот у Мод Форестер в эпоху позднего викторианства «гетман» утратил андрогинность и стал более академичным, чтобы избежать нападок цензуры. Впрочем, этим «копиям» так и не удалось достичь культового статуса оригинала.
Ада была не просто первой, она стала большим культурным явлением. Благодаря ей Мазепа оказался причастен не только к истории цирка и женской эмансипации, но и к другим, довольно неожиданным культурным явлениям. Конные драмы оказали большое влияние на постановку первых трюков в немом кино и вестернах. В каком-то смысле Мазепу можно считать одним из первых «ковбоев», а Менкен — первой звездой поп-культуры, культовым секс-символом голливудского типа. До нее знаменитостями были монархи, генералы, писатели. «Мазепомания» создала новый тип популярности — замешанной на подглядывании за личной жизнью: сколько у Ады мужей, с кем она ужинала, какую сигарету курила, какую прическу носит. Газетные заголовки были прообразом технологии кликбейта: «Голая женщина на бешеном жеребце: позор Нью-Йорка или новое искусство?» «Смертельный трюк в театре: разобьется ли мисс Менкен сегодня вечером?» «Шокирующие подробности: кого Ада Менкен целовала за кулисами?»
ЛИЦЕМЕРИЕ — ЛУЧШИЙ ТОВАР!
«Мазепомания» XIX века предвосхитила появление современной желтой прессы и масштабного таблоидного скандала. Раньше публикации делились строго на политическую аналитику и литературные альманахи. Но наездница в роли голого Мазепы помогла редакторам осознать, что нарушение табу можно капитализировать. Газеты искусственно поддерживали градус дискуссий противников и фанатов Менкен, впервые научившись зарабатывать на лицемерии. Гремучая смесь вуайеризма, эстетического восторга и морального осуждения прекрасно продавалась. Призывы запретить шоу сознательно сопровождались подробными изображениями обнаженного тела. Менкен справедливо задавала своим критикам такой вопрос: «Если моя нагота так сильно ранит вашу мораль, почему ваши мужья заполняют партер до отказа каждый вечер?» И добавляла: «Мораль тех, кто осуждает меня днем, но покупает билеты ночью, стоит ровно столько, сколько они платят за место в первом ряду». Карикатуры в сатирических изданиях высмеивали респектабельных джентльменов, сидящих в партере с огромными театральными биноклями. Подписи к рисункам гласили, что эти господа пришли в театр «исключительно ради высокой поэзии лорда Байрона». «Татарские» кони тоже получили свою часть славы: на карикатурах они за кулисами читали Байрона и жаловались, что теперь им приходится таскать на себе полуголых актрис, а не кареты благородных господ.
ИКОНА ГОМОЭРОТИЗМА
Миф о Мазепе оказался связан и со становлением гомоэротического искусства. Все опять-таки началось с Байрона, чья бисексуальность хорошо задокументирована историками литературы. Метафора дикого коня, несущего обнаженного юношу, наполнена у него бурной, экстатической энергией. Психоаналитики считывают этот сюжет как подсознательное выражение мужского желания. Следуя байроновской традиции, живопись французского романтизма изображала Мазепу полностью или почти полностью обнаженным. Если в классицизме объектом «мужского взгляда» почти всегда выступало обнаженное женское тело, то у романтиков мужчина становится уязвимым и пассивным объектом. Исследователи квир-теории обнаруживают в этой демонстрации мужской беспомощности элементы садомазохистской эстетики и скрытого гомоэротического любования. А у Ады Менкен, которая и тут всех превзошла, мы видим двойной гендерный сдвиг, создающий мощный андрогинный и двусмысленный подтекст.
Балансируя между болью и экстазом, художники XIX века превратили миф о Мазепе в легальный способ изображения и созерцания обнаженной мужской сексуальности. Нередко этому эротизму придавались еще и зооморфные черты — обнаженная кожа Мазепы тесно прижата к потной шерсти скакуна, их позы дублируют друг друга. На некоторых картинах, посвященных этому сюжету, можно увидеть поразительную деталь: конь, повернув голову назад, смотрит на привязанного к нему юношу. В его огромных диких глазах читается не ярость, а пугающая, почти человеческая нежность. Это превращало картину из исторической иллюстрации в мистическую новеллу о роковой связи между похитителем и жертвой. Подобные скрытые коды можно найти и в изображениях других «обнаженных пленников» в европейском искусстве — Прометея, Святого Себастьяна или Ганимеда. Они позволяли зрителю легально испытывать вуайеристское удовольствие от созерцания обнаженного, плененного и страдающего мужчины. Разница была лишь в декорациях: у Себастьяна это были стрелы, у Прометея — скала, у Ганимеда — орел, а у Мазепы — конь. В дальнейшем эти коды повлияют на становление современной гей-культуры и модной фотографии XX века.
ЕЩЕ ОДНА ДУЭЛЬ
В театре, требовавшем визуального шока, образ гетмана навсегда связался с образом «неукротимого всадника» и сценическими трюками. В живописи – с гомоэротической эстетикой. Но политический контекст из мифа полностью не исчез. Например, у немецкого драматурга Рудольфа Готшалля, сделавшего акцент на тираноборчестве, Мазепа — борец за свободу народа, что резонировало с революционными настроениями середины XIX века. В Италии эпохи Рисорджименто образ Мазепы был крайне популярен. Композитор Фабио Кампана создал оперу, где Мазепа представал народным вождем, сражающимся против угнетателей. В этом ряду особняком стоит драма «Мазепа» Юлиуша Словацкого. В истории Мазепы Пушкин увидел геополитический триумф империи, французы — абстрактную эротику, англичане — ресурс для визуального шока и цирковых трюков. Словацкий же попал в самый нерв польской идентичности. Он создал зеркало национальной трагедии, причиной которой стали пороки польской шляхты — гордыня, эгоизм, деспотизм и паранойя. Он радикально переписал миф, превратив молодого Мазепу в идеального носителя польского рыцарского кодекса. Герой идет на казнь не потому, что совершил преступление, а потому, что отказался предать любимую женщину и нарушить слово чести. Для польской молодежи XIX века такой Мазепа стал образцом для подражания. Когда-то Пушкин вызвал на интеллектуальную дуэль Байрона, теперь Словацкий вызвал на дуэль Пушкина. Его Мазепа — это не коварный старый иуда, а благородный мученик и жертва чужих интриг. Словацкий родился на территории современной Украины, и это, безусловно, повлияло на оценку им исторических персонажей и общую атмосферу пьесы.
ТЫ ИХ В «ДВЕРЬ», ОНИ — В «ОКНО»
С мифом о Мазепе сопряжен, пожалуй, пик интереса европейской культуры к украинскому казачеству. Он окончательно связал образ казака с абсолютной личной свободой, экзотикой бескрайних степей и романтическим бунтарством. Но в этом Мазепа, конечно же, был не одинок. Еще раньше в европейскую культуру на полном скаку ворвался Богдан Хмельницкий. Невероятно популярен на Западе был и соперник Мазепы — фастовский полковник Семен Палий. Его воспринимали как классического «благородного разбойника», украинскую версию Робин Гуда. Полулегендарный пророк и мистик Мусий Вернигора, предсказавший падение Польши, возрождение Украины и великие европейские войны, стал культовым в польской и франкоязычной драматургии. С большим успехом в Европе шли пьесы о Роксолане. Зрителей восхищал образ умной и волевой женщины, подчинившей себе Восток. Реальная история, приключения и магия причудливо переплелись в мифе о Саид-паше — перешедшем в ислам Михаиле Чайковском.
Для драматургов эти персонажи были идеальным материалом для «ориентализма». Они позволяли выводить на сцену яркие костюмы, сабельные бои, конные трюки и роковые страсти — все, что так любила публика XIX века. Она обожала «степную готику» — поджанр, который начал складываться еще до того, как гоголевские тексты перевели на французский Проспер Мериме и Луи Виардо. Бескрайние украинские степи казались идеальным пространством для магии, ведьм и последних «шаманов Европы» — казаков-характерников, которые пили горилку ведрами и не боялись пуль. Именно такой Украина представала перед зрителями «Гран-Гиньоль» — парижского театра ужасов. Сегодня, когда внимание всего мира снова приковано к Украине, миф о Мазепе дает повод задуматься: как на самом деле происходит интеграция украинцев в европейское культурное пространство? Очевидно, что не только через «дверь» исторического факта, но и через «окно» культурного мифа и художественного вымысла. Может быть, даже преимущественно через последнее.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
