НА ГРАНИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО: фильмы «Тихая Земля» и «1917»
Арт-оформление: huxley.media via Photoshop
В рубрике «Кинософия» две истории о человеке, который в одном случае проходит, а в другом — не выдерживает испытание на пределе человеческих возможностей. Новозеландская фантастика «Тихая Земля» дарит невероятный субъективный опыт тотального одиночества через историю ученого, однажды обнаруживающего, что он последний и единственный из оставшихся на Земле людей. «1917» англичанина Сэма Мендеса — эталонная военная драма, показывающая застывший без перемен Западный фронт без единой склейки. На экране — изрытая, истерзанная воронками Старая Европа, осознающая, что век личности завершился и начался век масс, огромного человейника. Того, что впоследствии назовут окопной грязью и лагерной пылью.
«ТИХАЯ ЗЕМЛЯ» (THE QUIET EARTH, НОВАЯ ЗЕЛАНДИЯ, 1985)
Режиссер: Джефф Мерфи
В ролях: Бруно Лоуренс, Элисон Рутледж, Пит Смит
Н
екий ученый по имени Зак Хобсон (Лоуренс) ложится спать как ни в чем не бывало, а проснувшись поутру, обнаруживает, что он единственный человек, оставшийся на всей Земле. Все остальные исчезли в результате неправильно проведенного научного эксперимента. Брошенные заправки, автомобили, чей-то недопитый, еще горячий кофе, совершенно опустевшие дома, шопинг-молы, железнодорожные станции. Слоняясь по мегаполису, еще вчера перенаселенному людьми, Зак испытывает то абсолютную эйфорию, то отчаяние от своего неэкзистенциального одиночества.
Его тихую во всех смыслах жизнь, в которую он начинает играть, словно оставшийся без родителей ребенок, нарушает появление такой же последней на Земле женщины (Рутледж), с которой у них вспыхивает апокалиптический роман, без предупреждения превращающийся в любовный треугольник: новоиспеченные Адам и Ева опустевшей Земли встречают еще одного выжившего, агрессивно настроенного маори.
Экранизация одноименного романа Крэйга Харрисона, затерявшаяся среди голливудского новостроя 1980-х, пленит невероятной атмосферой тотального одиночества, какого прежде в кино, кажется, не было отродясь. Запечатленный на экране обезлюдевший мир отнюдь не претендует на лавры новой «Космической одиссеи» с ее авторскими экспериментами и футуристической документалистикой. Но дарит в чем-то похожий визуальный опыт, который избегает словесных конструкций и позволяет проникнуть в человеческое подсознание с его эмоциональным и философским содержанием.
«Тихая Земля» — сильный субъективный опыт, который способен достигнуть глубинных уровней нашего сознания, почти как музыка. Режиссер Джефф Мерфи использует минимум диалогов для того, чтобы как-то описать нам все происходящее (звуковая дорожка была перезаписана на студии с целью убрать все признаки внешней жизни), которое однако ничуть понятнее не становится. Да, собственно, и не нужно. Куда важнее человек, оставшийся один на один с собой. Не с суперкомпьютером по имени HAL 9000, как это было в шедевре Стэнли Кубрика, а сам с собой.
В финале ученый переживает превращение. Но в кого? В сверхчеловека или недочеловека, разрушаемого исчезающей цивилизацией? Постепенное падение Зака передается через серию удивительных образов, где он расхаживает в женских трусиках, ведет локомотив так, словно это часть игрушечного набора железной дороги, бродит под дождем и играет на саксофоне.
Обходясь без больших студийных спецэффектов, «Тихая Земля» представляет собой интеллигентный жизнеутверждающий, по-настоящему духоподъемный фильм про то, как тихое желание уставшего ученого побыть в одиночестве может превратиться в настоящее испытание образовавшейся пустотой.
«1917» (1917, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ, США, ИНДИЯ, КАНАДА, ИСПАНИЯ, 2019)
Режиссер: Сэм Мендес
В ролях: Дин-Чарльз Чапман, Джордж МакКей, Бенедикт Камбербэтч, Колин Ферт.
Промозглой весной семнадцатого года на Западном фронте без перемен: британский окоп мерзнет по уши в грязи, стоя против немецкого, а сама война уже изменила все. Кашель, вши и полная безнадега, тотальное неверие. Разве что Америка только-только объявила войну Германии. Но что это меняет? Старый мир ведь уже окончательно испустил дух, а дальше, как известно, будет только хуже. Из трагедии 1914 года через четверть века родится 1939-й, а с ним — новая трагедия уже Второй мировой. Но пока два капрала, Том Блейк (Дин-Чарльз Чапман) и Том Скофилд (Джордж МакКей), совершают почти инфернальное путешествие через самое сердце тьмы этого чудовищного побоища, в котором нет победивших. Все жертвы.
Командование (генерал Колина Ферта) потеряло связь с батальонами, а данные разведки сообщают, что немцы отступили, чтобы заманить англичан в ловушку, готовившуюся в течение целого месяца. Поутру полторы тысячи королевских подданных готовятся выступить, не подозревая, что их ждет неминуемая гибель. Остановить мясорубку можно лишь письменным приказом, который двоим вестовым предстоит пронести через немецкую линию фронта. Блейка отправляют потому, что он лучше других читает карты и знает местность. А еще потому, что в дальнем батальоне у него родной брат. Значит, наверняка дойдет. А Том Скофилд идет пристяжным, для страховки. Командующий делает ставку на Блейка. Режиссер Сэм Мендес («Красота по-американски», «Проклятый путь», «007. Координаты „Скайфолл“») — на Скофилда. И здесь содержится ключ к пониманию настоящей истории, существующей вне основного сюжета, простоватого, как компьютерная игра.
«1917» — один из самых титулованных (гора призов, включая два «Золотых глобуса» и 10 номинаций на «Оскар») и ненавидимых фильмов. Наградами отмечена художественная смелость: режиссер Сэм Мендес и великий оператор Роджер Дикинс (постоянный партнер братьев Коэн, на счету которого еще и «Бегущий по лезвию 2049» Дени Вильнева, и куча прочего) сняли два часа экранного действия одним планом, почти не выключая камеры. Она же — причина ненависти, в преломлении которой художественный подвиг авторов видится формалистским экспериментом. Если смотреть на «1917» как на супермасштабную, выпендрежную военную драму — он разочарует. Мендес не первый и не последний автор, придумавший все снять одним планом.
Другой англичанин — Альфред Хичкок, еще в далеком 1948-м первым проделал этот хитрый трюк («Веревка»). При том без всякой цифры, на пленочную камеру, длина бобин которой не позволяла тогда снимать больше 15 минут. После Хичкока в эти воды заходил еще примерно десяток крупных авторов. Конечно, можно сказать, что Мендес зашел дальше всех своих предшественников, чтобы поведать о двух сценариях, написанных под фильм, где второй — технический, со всеми картами движения камеры и метками для артистов — куда сложнее первого; упомянуть про натурные съемки, исключавшие киношный свет, про часы ожидания, пока не уйдет солнце, грандиозные декорации, полгода изнурительных репетиций и тому подобное.
Но Мендес — не Сергей Бубка, он не рекорды ставит, а говорит о человеке, потерянном столетие назад, в тех траншеях Западного фронта, где вместе с личностью медленно испускала дух классическая культура. Об этом и второстепенный, и главный сюжет этого фильма. За спинами героев, сплавляющихся по влажному от слякоти руслу траншей и окопов, скачет взбесившаяся фактура, вдавленные в грязь, обезумевшие и потерявшие способность двигаться бывшие люди, чьих лиц уже не разобрать; горы гниющих, источающих страшное зловоние трупов, брошенные дома и фермы, медленно угасающая жизнь. За всем этим Мендес наблюдает с мудрой печалью человека, знающего цену неумолимому ходу времени.
«1917» — чистый праздник преодоления границ. Горизонтально движение сюжета из окопа в окоп, из воронки в воронку в режиме реального времени. Горизонтально перемещение мегаподвижной камеры, обнимающей людей одним грациозным, широким и продолжительным жестом. Камера здесь вообще третий полноценный герой, конспектирующий все буквально по-ремарковски. Как и его великий роман «На Западном фронте без перемен», «1917» — это фронтовой дневник, пишущийся в настоящем времени, чтобы усилить иллюзию происходящего сейчас, обеспечить абсолютное прилипание к экрану. Все действие, готовое вот-вот воспламениться, исполнено толстовского приема отстранения: все увидено, как впервые, неопытным глазом. Это глаза подростка, а не бывалого солдата. Пусть и награжденного медалью за отвагу при Сомме.
Фильм Мендеса отличается бытовыми деталями (капралы мечтают поесть как следует, рыщут по немецкому блиндажу среди крыс, а потерявшие веру солдаты читают вслух молитвы собственного сочинения) и абсолютно куцым, как у всякого пехотинца, представлением о том, что происходит на большей войне, на карте, лежащей перед офицерами генерального штаба. И отсюда вытекает страшное ощущение абсолютного безумия и бессмысленности происходящего.
«1917» — кино и не пацифистское, и не про воспитание, формирование из мальчика мужчины; оно лишено одновременно и цинизма, и сатирического взгляда на войну. Первая мировая у Мендеса лишь отчасти арена экзистенциального выбора. Война у него — страшный перелом, ведущий от старого мира к новому. Режиссер показывает Первую мировую как дикую ситуацию, в которой человек больше не нужен. На экране — изрытая, истерзанная воронками, разрезанная траншеями Старая Европа, осознающая, что век личности завершился и начался век масс, огромного человейника. Того, что впоследствии назовут окопной грязью и лагерной пылью.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
