НИКОЛАЙ ХВИЛЕВОЙ: на волнах публицистики и репрессий

Николай Хвилевой / wikipedia.org

Николай Хвылевой (настоящая фамилия Фитилев) обожал число тринадцать. Родился 13 декабря 1893 года, свел счеты с жизнью 13 мая 1933-го. Страдал неврастенией. Имел невыносимый, взрывной характер: вспыхивал, как спичка. Писал преимущественно ночью.

Сначала — стихи с расхристанными ритмами, со временем — короткую прозу. В ней рвал предложения пополам или выщипывал из них слова, словно перья из птицы. Отстаивал историческую самобытность Украины. Обладал прекрасной интуицией.

Как-то перед цирковым представлением предположил, что может погибнуть акробат, а писателю Аркадию Любченко указал точную дату смерти. Так и вышло.

ХАРЬКОВ, ДОМ «СЛОВО», КРАСНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ, 5

ом «Слово» выглядел настоящим красавцем. В нем было пять подъездов и шестьдесят восемь квартир. В каждой — маленькая кухня (чтобы вскипятить воду для чая — достаточно), паровое отопление и балкон. В котельной — кочегарка, посреди двора — гора угля, на крыше — солярий и душ. Зимой заливали каток, летом высаживали маргаритки и играли в волейбол на пиво. Дружили.

Николай Хвылевой жил на третьем этаже в квартире под номером девять. Вместе с ним — жена Юлия и ее дочь от первого брака Любочка. Юля, поговаривали, периодически захламляла комнаты, поэтому приходилось приглашать прислугу.

Люба хорошо играла на фортепиано, ходила с отчимом на спектакли театра «Березиль» и в консерваторию. Николай любил ее, как родную, называл Любистком.

Сам писатель отличался изрядной самобытностью. Смуглый, со взлохмаченными волосами и бровями, которые взлетали в разные стороны, жилистый, цепкий. Не заморачивался одеждой, годами не снимал старую солдатскую шинель и потертую фуражку (фуражку тыкал на голову на ощупь), а вот ноги утеплял.

Ходил быстро, размашисто, но страдал от частого насморка. Нервничая, передергивал плечами и ел семечки. Имел два лица: парадное и будничное. Комфортнее всего чувствовал себя в охотничьей одежде: в грубой куртке, тяжелых сапогах, заношенных штанах. С сумкой, ружьем, собаками на поводке.

Охоту любил не только как повод поймать утку или выпить рюмку-другую, а как возможность расслабиться и свободно поговорить, не оглядываясь на стены, нашпигованные «жучками».

Писатель знал, что жителей «Слова» свели вместе недаром: за каждым поворотом, углом, окном, караулит «жучок», как пуля замедленного действия. Вот почему любил исчезать на день, два, а то и неделю. Прятался в камышах или на поляне и подолгу размышлял.

БРОДЯГА ФИТИЛЕВ

На самом деле Николай был не Хвылевым, а Фитилевым, просто характер был непокорный, бунтарский, вот и взял себе такой псевдоним. Отца назвал безалаберным, но и сам недалеко ушел. Дважды исключали из гимназий, увлекся популярным в то время Горьким и его идеей «бродячей Руси».

В моду вошли бродяги: люди свободные, но всегда босые и голодные. Поэтому нигде подолгу не задерживались. Работал чернорабочим в котельной, грузчиком кирпича и кокса неподалеку Иловайска и в Горловке. Затем — Первая мировая, Галичина, Карпаты, Польша, Буковина, Румыния, где и застала революция.

На войне испытывал страдания, хлипкие нервы расшатались еще больше, но бороться не прекращал. Воевал с немцами, гетманцами, деникинцами. За недобросовестное исполнение воинского долга получил смертный приговор, но вмешалась любовь или ее иллюзия.

Именно Юлия Уманцева замолвила за энергичного узника словечко, а может, воскликнула: «Стреляйте тогда и в меня!», а обреченный из благодарности взял да и женился. Написал новеллу «Кот в сапогах», в которой прототипом выступила темноглазая Юля — женщина революции, непревзойденный «Товарищ Жучок».

Поначалу — кухарка, впоследствии — секретарь комячейки с носом — «шляпкой от гвоздика». Она высокоидейная, мужественная, бесстрашная. Говорит по-русски, одевается в цвет хаки, но без пуговиц, пытается отстоять права женщины на аборт. Ей великоваты сапоги и все эти коммунистические лозунги, но бунтарка упорно топчет «сорняки революции».

Юлия стала второй женой писателя. Первой была Екатерина. Еще в восемнадцатом году влюбленные поженились, родилась Ираида, Хвылевой перебрался в харьковское общежитие, а семья осталась в Богодухове.

Однажды Екатерина прибыла в гости, а вместо благоверного в комнате хозяйничала какая-то женщина. Наводила порядок, готовила на примусе, что-то напевала из репертуара Александра Вертинского. На этом все и закончилось.

Обида приобрела такой масштаб, что Екатерина запретила бывшему общаться с ребенком. Как это переживал Николай — неизвестно, но как только Ираида вошла в бурный подростковый возраст и увлеклась музыкой, отец решил подарить дочери белый рояль.

Екатерина не позволила принять такой подарок. Инструмент остался на улице.

МАСТЕР КОРОТКОЙ ПРОЗЫ, ПЕЙЗАЖНЫХ ДЕТАЛЕЙ И МГНОВЕНИЙ

Как бы там ни было, а внутри Николая бушевали идеи. Слова просились в предложения, вот и родилось стихотворение «Я тепер покохав город». В нем громко пели тротуары и раздавался трамвайный звон. За ним — «Сині етюди». Короткие прозаические произведения, которые моментально подняли начинающего писателя на недосягаемую волну популярности.

Рассказы читались тяжело и воспринимались как невротические. Сказывался тяжелый травматический опыт: скитания, голод, «три года Голгофы в квадрате». Беднягу настолько подкосила неврастения, что дважды ходил в поле, хотел застрелиться, но не смог. Не хватило духа. Поэтому называл себя трусом и ничтожеством.

Весной 1925 года из-за памфлета «Україна чи Малоросія» вспыхнула громкая дискуссия, ведь в памфлете призывал избавиться от психологической зависимости от Москвы и воспевал самостоятельное культурное развитие.

Сталин разразился негодованием, написал Кагановичу, и Хвылевой должен был лепить покаянное письмо, но и в дальнейшем не оставлял намерения отделить украинскую культуру от русской и противопоставить два народа друг другу. Хотя бы на страницах журналов «Литературная ярмарка» и «Политфронт».

В том же 1925 году вместе с единомышленниками (П. Тычина, Н. Кулиш, М. Йохансен) создали ВАПЛИТЕ (Свободную академию пролетарской литературы), в которой отстаивали серьезную литературу. Николай ориентировался на Европу, обдумывал идею равноправия Украины в пределах СССР и неожиданно для самого себя превратился в политика.

А пока что в «Слове» работал вдохновенно. На закате катался на коньках, делая широкие шаги, накатавшись, подолгу курил, а потом писал до рассвета. Злоупотреблял алкоголем, считал, что перед работой не грех причаститься оковитой. Но стоило только пригубить, сразу же расстегивал верхнюю пуговицу, будто душил собственный воротник.

Международный конкурс рассказов «ОДЕСССИАДА»

Как-то, перебрав, бился головой о стену, на которой висела карта мира. Попадал исключительно по лазури океана, видимо, пытался утопиться. Москву горячо ненавидел, называл «тюрьмой народов», с Маяковским имел сложный разговор на повышенных тонах, хотя был коммунистом. Дружил с Сосюрой, и тот как-то подчеркнул: «Ми з тобою співці малинові».

Продолжал писать темпераментные, авангардные тексты, в которых большое значение придавал цветам. Все  утопическое, слишком мечтательное — непременно голубое. Занимал первое место по популярности среди писателей и вынужден был нести бремя лидера поколения.

Время от времени происходили обострения: и личные, и писательские. В такие моменты возвращался мыслями к суициду. Сказывались политические разочарования, потому что не понимал, ради чего земля удобряется человеческой кровью.

Подобными мыслями пронизана новелла «Я (Романтика)», в которой молодой амбициозный чекист, особенно не вникая и не переживая, отдает приказы о расстрелах. При этом равнодушно созерцает пейзажи за окном, обходя вниманием глаза подсудимых и сопровождающие бумаги. Вскоре среди арестованных оказалась и родная мать. Ей чекист пустил пулю в висок собственноручно.

Затем — роман «Вальдшнепи», где главный герой еще вчера был ярым коммунаром, а сегодня совершенно потерян. Бедняга разочаровался в коммунизме, а власть — в авторе, вот и пришлось снова каяться. На этот раз покаянную писульку опубликовала газета «Коммунист».

МАЙ 1933-ГО

Тридцатые годы оказались для публициста невыносимыми, поскольку понимал, что голодомор — это явление сознательно организованное. Николай чувствовал себя изнеможденным, загнанным в угол и напоминал мелкую напуганную птичку. Куда делись плечи, вздернутые брови, фуражка и парадное лицо!

По городу бродили опухшие люди. Они сидели, облокотившись на заборы, протягивали дрожащие руки, просили хлеба. Хвылевой поехал по селам, чтобы увидеть, что происходит на самом деле, и чуть не сошел с ума.

Мигом отправил в ЦК Партии телеграмму: «Село умирает. Нужна помощь», а в ответ получил приказ вернуться. Неугомонному быстро растолковали, что все идет по плану, и только так можно перевоспитать упрямого кулака. Только конфискацией зерна можно заставить крестьянина вступать в колхозы.

В то утро вовсю светило солнце, но в душе царил мрак. Накануне арестовали товарища — Михаила Ялового, и Николай понимал, что он следующий. Сразу сообразил сценарий, как лучше оставить эту дрянную жизнь.

Любочка отправилась в музыкальную школу, а в дом пришли гости. Приступили к чаепитию, хотя сахара не было. Юлия даже извинилась за эту неприятность. Хозяин суетился, повторял как заведенный: «Все будет хорошо», играл на банджо, которое смастерил из деревянного черенка и кухонного сита. Бренчал и напевал строки из стихотворения Пушкина «Бесы».

В комнате висел сигаретный дым. Пес Пом громко лаял, видно, просился на охоту. Николай чесал его за ухом и переспрашивал очевидное: «Пом, и ты здесь?» Потом направился в кабинет за рукописью (хотел почитать гостям то, что ночью сжег), но вместо декламации раздался выстрел.

В доме забегали, запаниковали, а потом наступила болотная тишина. Стучали только тяжелые сапоги представителей власти. Покойника помыли, одели в синюю сатиновую рубашку, желтый галстук и черные штаны. Дырку в виске закрыли ватой. Шишку в левом виске (пуля застряла в черепе) замаскировали.

Шепотом обсуждали две предсмертные записки. В первой Николай называл себя ответственным за судьбу целого поколения и отмечал, что «арест Ялового — это расстрел целой генерации». Все повторял: «За что? За то, что мы были самыми искренними коммунистами?» Во второй просил прощения у падчерицы.

Через два дня собралось немало людей, около двух тысяч. Молодежь — в вышиванках. Девушки с цветами: только-только расцвели пионы. «Березиль» пришел в полном составе. Лесь Курбас не отходил от гроба.

По дороге к кладбищу останавливались трамваи. Из медицинского выходили студенты и присоединялись к процессии. Строители бросали ведра и заступы, укрощали чубы, отряхивали куртки от пыли.

Когда покойника опускали в яму, Остап Вишня не сдержался и выкрикнул: «Микольцю, ми помстимося!» Драматург Кулиш после завершения церемонии лег на могилу и горячо ее обнял.

Дочь Ираида тоже приехала попрощаться с отцом. Мать Хвылевого скорбно покачала головой: «Ты при жизни его не целовала, так хоть поцелуй перед тем, как похоронят».

ПРОСТИ МЕНЯ, ЛЮБИСТОК

С того дня «Слово» растеряло все свои слова. Оно замерло, застыло, онемело. Хвылевого записали во враги народа, запретили читать его произведения и произносить имя. Могилу сравняли с землей и устроили на месте кладбища парк развлечений.

В начале Второй мировой войны в знаменитом здании только в шести квартирах остались бывшие жители. Все остальные заняли новые жильцы. Они жаловались на привидения, стук пишущих машинок, скрежет коньков. В квартире под номером девять неоднократно слышали выстрел и чье-то бормотание:

Пробач мене, моя голубонька сизокрила, за все. Свій нескінчений роман, між іншим, вчора я знищив не тому, що не хотів, щоб він був надрукований, а тому, що треба було себе переконати: знищив — значить, уже знайшов у собі силу волі зробити те, що сьогодні роблю. Прощай, мій золотий Любисток

 

Твій батько, М. Хвильовий

При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media