СЕРГЕЙ КОМБЕРЯНОВ: коллекционирование — это сопротивление смерти и возможность получить свой «курган»
Сергей Комберянов / Фото из личного архива
КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ
Имя: Сергей Комберянов
Дата рождения: 18 мая 1981 года
Место рождения: город Самбор, Львовская область, Украина
Профессия: бизнесмен, президент Lean Institute Ukraine, директор Lean Art Foundation
Он хотел стать археологом, а стал бизнесменом, основателем крупнейшей в Украине консалтинговой компании по операционной эффективности Lean Institute Ukraine. Но свой «курган» все-таки нашел — в искусстве. Сергей Комберянов собрал крупнейшую частную коллекцию работ бойчукистов, основал Lean Art Foundation и убежден: коллекционирование — это не владение, а исследование, социальная миссия и способ вернуть стране ее Расстрелянное возрождение. О том, как картины на стене превращаются в дело жизни, почему искусство не должно лежать в хранилищах даже во время войны и что общего между коллекционером и детективом — в беседе с Huxley.
КОЛЛЕКЦИОНЕР-ИССЛЕДОВАТЕЛЬ: ПОИСК ВОКРУГ ИДЕИ
Я
пришел в коллекционирование скорее по бытовым причинам. Сначала искал, какие произведения искусства можно разместить дома. Но это неизбежно привело к тому, что я начал изучать художников, чьи работы покупал. Меня это настолько увлекло, что я превратился в коллекционера-исследователя. Это особый тип коллекционера, ведь кроме него есть коллекционеры-собиратели, которые также что-то исследуют, однако их приоритет — владение, и коллекционеры-инвесторы, которые покупают исключительно с целью сохранения и приумножения капитала. Моя первая мысль, когда я покупаю работы: «Какую выставку с ними можно организовать? А какую книгу об этом явлении можно написать?» Понимание того, что коллекционировать нужно вокруг идеи, пришло ко мне не сразу. Пришлось изучать очень много литературы по искусству, исследовать, искать тему, которая увлекает и вдохновляет.
Когда я покупал картины для оформления интерьеров, то начал с работ очень талантливого художника Анатолия Криволапа. Но впоследствии познакомился с украинскими нонконформистами второй половины ХХ века и увлекся ими. Однажды я увидел в Украинском доме выставку Аллы Горской и понял: вот это мое — именно это художественное явление мне интересно изучать и исследовать. А дальше исследовательская ниточка протянулась к бойчукистам, к Расстрелянному возрождению первой половины ХХ века, продолжением которого стал нонконформизм. И тут произошел настоящий «метч»: я понял, что именно хочу собирать, что будет отличать меня от других. Бойчукисты были нишей, которая давала мне широкое поле для исследований, потому что бойчукизм — это уничтоженное искусство, а коллекционировать то, чего вроде бы нет, желающих не находилось.
Получилось так, что сначала в мою коллекцию попала одна подборка работ бойчукистов, потом вторая, третья… Со временем я понял, что вокруг этого нужно строить фонд, поддерживать проекты, которые возвращают нам искусство сопротивления — в широком смысле: и нонконформизм, и бойчукизм, и постсоветские течения 1990-х, и искусство военного времени. А дальше сформировалась команда, с которой мы начали организовывать выставки. Поэтому сегодня коллекционирование для меня — это социальная миссия, ощущение, что я делаю что-то важное — для себя, для людей, для украинской культуры. Мне кажется, что у большинства коллекционирование идет волнами: увлекся чем-то, разочаровался, отвлекся на что-то, снова увлекся… Но когда нашел свою главную идею, она никогда не теряет для тебя актуальности и наполняет энергией. Все складывается наилучшим образом как бы само собой, потому что люди вокруг видят, что ты этим действительно живешь, вовлекаются в это эмоционально, и таким образом возникают разные интересные проекты.
LEAN: БИЗНЕС И ИСКУССТВО «БЕЗ ЛИШНЕГО»
К сожалению, в Украине коллекционирование не слишком публично — открытых частных коллекций очень мало. Но есть примеры, которыми я вдохновлялся: это коллекции харьковчан Гриневых и Стеллы Беньяминовой. Обычно в Украине собирают не моноколлекции, а почти все, что отражает определенный «срез времени». Правило хорошего тона для коллекционера — сузить тему, иметь какую-то «фишку». Часто коллекции строятся по какому-то признаку — территориальному или, например, гендерному. Можно коллекционировать ультрасовременное искусство женщин или художников Африки. Поначалу я очень распылялся, поэтому мне пришлось существенно «сузиться». Этот принцип нашел отражение в названии нашего фонда — Lean Art Foundation: с английского lean переводится как «без лишнего».
С другой стороны, в названии воплощена идея преемственности с Lean Institute Ukraine — консалтинговой компанией, на прибыль от которой создается коллекция. То есть «без лишнего» — это единая творческая идея, объединяющая коллекционирование и бизнес, придающая предпринимательской деятельности измерение социальной ответственности. Сейчас в моей коллекции три блока: бойчукисты, нонконформисты и свободная тематика — результат того, что сначала меня бессистемно интересовало многое. На мой взгляд, коллекция, не имеющая моноидеи, не только выглядит беспорядочной, но и распыляет ресурсы. Поэтому я быстро отсек, например, скульптуру и керамику, сосредоточившись только на живописи и графике. К тому же в определенный момент я понял, что заниматься коллекционированием исключительно как бизнесом довольно рискованно.
МОНОКОЛЛЕКЦИЯ КАК СТРАТЕГИЯ
Если инвестировать в долгосрочной перспективе, в стиле Уоррена Баффета, то активы нужно держать хотя бы двадцать лет, прежде чем продавать. Однако в целом это не очень ликвидный актив. Быстро зарабатывать на перепродаже могут в основном дилеры. Но коллекционеры, ориентирующиеся на флиппинг картин, обычно быстро прогорают, потому что количество покупателей ограничено и продать работу не так легко. Узконаправленная моноколлекция нивелирует некоторые из этих рисков, поскольку создается не для перепродажи, а для выставок, книг и исследований. Хотя, конечно, каждый коллекционер думает о стоимости работ, ему важно знать, что деньги потрачены не зря. Учитывая все это, я и сделал ставку на нонконформистов и бойчукистов — искусство сопротивления, к которому интерес откладывался, но которое не было слишком коммерциализированным и мейнстримным. Например, работы Аллы Горской еще несколько лет назад стоили 600–700 долларов, а сейчас на аукционах за них отдают 14–15 тысяч. Интерес к искусству сопротивления, к шестидесятникам быстро растет. Я учитываю этот рост, хотя ничего из своей коллекции не продаю — у меня сейчас нет такой необходимости. Моноколлекция становится самоценным явлением, ведь она создает новое качество, которого раньше не было. Свидетельством этого является авангардное искусство — сначала коллекционеры обращают внимание на Малевича, Кандинского и Богомазова, а затем в поле зрения попадают другие художники, и их ценность автоматически растет. Того же я ожидаю и от школы Бойчука.
ИСКУССТВО ДОЛЖНО «ЖИТЬ» ДОМА
Должно ли украинское искусство «жить» исключительно в Украине? Это очень сложный вопрос. Приведу такой пример. Наша выставка работ семнадцати женщин-бойчукисток в Украинском доме имела оглушительный успех, потому что история и люди незаслуженно отодвинули их в тень мужчин-художников этой школы. Хотя в чем-то эти женщины даже талантливее их. Неожиданно выяснилось, что параллельно нечто подобное готовится и в Европе. Недавно там вышла книга нидерландской исследовательницы о женщинах школы Михаила Бойчука. То есть это не мой субъективный взгляд, а общая исследовательская тенденция. Но если мы прямо сейчас вывезем работы бойчукисток в Европу, такого эффекта, как в Украине, не будет. Существует еще и другая проблема: у нас до сих пор нет хороших коллекций многих украинских авторов, которых очень ценят во всем мире.
В Украине почти нет произведений того же Малевича! Я все же за возвращение украинских гениев на родину, поэтому покупаю работы наших соотечественников за рубежом и отправляю их в Украину. Но возвращение нашего культурного наследия не исключает популяризации украинских художников в других странах. Учитывая все это, на мой взгляд, во время войны частные коллекционеры выполняют в обществе очень важную функцию. Сейчас большинство украинских музеев из соображений безопасности снизило активность: произведения находятся в хранилищах, выставки не проводятся, страхование слишком дорогое. Но спрос остался — и люди внутри страны, и за рубежом хотят видеть шедевры украинского искусства. Некоторые коллекционеры, в том числе и я, сознательно идут на риск и соглашаются показывать свои работы на выставках без страхования. Это деликатный вопрос. С одной стороны, когда картины находятся в хранилищах, есть возможность сберечь их для будущих поколений. С другой — сейчас мы теряем их как явление искусства. Приходится искать какой-то компромисс.
Сам я сейчас физически нахожусь в Киеве, но моя коллекция постепенно вывозится недалеко, в безопасное хранилище. Когда будут проходить плановые выставки в столице и на западе страны, работы можно будет быстро вернуть. Очень важно, чтобы именно во время войны искусство сопротивления постоянно взаимодействовало и говорило с людьми. Приобрести что-то ценное и спрятать в сейфе в Вене — такая логика мне вообще не импонирует. Публичная коллекция — это живая, работающая коллекция. Публичность повышает ее ценность, хотя с ней у нас есть определенные проблемы: если картины покупают коррупционеры, они пытаются их сразу же спрятать, чтобы не объяснять, откуда на это взялись деньги. Но бизнесменов, у которых источники коллекций прозрачны, я постепенно агитирую за публичность. В том числе и личным примером. Один из аргументов — безопасность: произведение, владелец которого хорошо известен и которое публично выставляется, не так легко подделать или украсть, чтобы потом продать.
ПРЕОДОЛЕНИЕ СМЕРТИ: КОЛЛЕКЦИЯ МЕНЯЕТ КОЛЛЕКЦИОНЕРА
Я уверен, что коллекция постепенно меняет коллекционера. Сначала я знал лишь трех художников — Криволапа, Тистола и Ройтбурда. И сразу же начал выяснять, с кем эти художники были в одном кругу. Криволап входил в «Живописный заповедник». А частью чего был «Живописный заповедник»? Это была «Новая украинская волна». Кто еще входил в нее? «Парижская коммуна». А что этому предшествовало? Постепенно ты развиваешься, узнаешь больше, начинаешь понимать то, что раньше не принимал. Раньше я был очень консервативен, а сейчас открылся для современных практик. Когда я начал изучать нонконформистов, это сильно повлияло на мое внутреннее самовосприятие и восприятие внешнего мира.
Ты изучаешь людей, имевших мужество творить искусство, которое мир мог бы никогда не увидеть. И они это знали. Кто-то попал в лагеря, кто-то был расстрелян. В целом идея творческой свободы и сопротивления помогла мне изменить некоторые жизненные взгляды и определенные решения. У меня есть гипотеза, что за феноменом коллекционирования как такового стоит именно идея сопротивления неизбежности — противостояние страху смерти. Ты собираешь и прикасаешься к чему-то вечному — и как будто преодолеваешь смерть, продолжаешь себя во времени. Даже когда ты просто повесил картину на стену — это уже меняет окружающую тебя среду. Когда живешь в пространстве красоты, это формирует позитивное мировоззрение. Преподавая операционную эффективность в бизнес-школах, я начал делиться своим опытом относительно влияния искусства на предпринимателей.
Кстати, существует множество исследований, подтверждающих, что предприниматели, интересующиеся искусством, лучше взаимодействуют с командой, становятся более креативными и эмпатичными. А еще у коллекционера, примерно как у археолога или детектива, появляется способность замечать мельчайшие детали, поскольку он постоянно тренируется выявлять не только признаки таланта, но и подделки. У меня был случай, когда я приобрел несколько подделок Примаченко. Мне удалось вернуть их в галерею, которая их мне продала. Но это стало важным уроком: нужно быть максимально внимательным к деталям. Стоит отметить, что Примаченко подделывают массово — на рынке лишь 5 % ее оригинальных работ. Бойчукистов — почти нет. Потому что они долгое время не были мейнстримом. Выявлять подделки помогает история искусства — я ориентируюсь прежде всего на те полотна, которые уже были каталогизированы. Это скрупулезная детективная работа: нужно атрибутировать картину, оценить ее провенанс — как она появилась на рынке, кто продает и так далее.
КОЛЛЕКЦИЯ КАК СОБСТВЕННЫЙ КУРГАН
После школы я хотел поступить на исторический факультет, чтобы стать археологом, ведь с детства интересовался историей и раскопками. Однако моя семья была другого мнения: «В наших курганах нет сокровищ Тутанхамона, ты всю жизнь будешь копать землю и жить в нищете!» Но археология мне очень нравится! Как же быть? И тогда родители сказали: «Сначала заработай деньги, потом купи себе курган и копай его сколько хочешь!» Прошли годы, я построил бизнес, достиг определенного материального благосостояния. Как-то я приобрел наследство одного художника-бойчукиста — выкупил все работы и документы, которые были у его семьи. Помню, как позвонил тогда маме и сказал: «Ты не поверишь, но я купил себе курган, о котором ты говорила!»
Ведь архив художника — это настоящий курган, который можно «раскапывать» годами и делать открытия. В архиве художника-бойчукиста, ушедшего из жизни еще в 1970-х, меня ждало множество неизвестных широкой публике рисунков и других находок. Его семья никогда не показывала эти работы, они не выставлялись, а документы не были общедоступными. Далее меня ждал настоящий детектив: часть рисунков выглядела очень нетипично для этого художника. Оказалось, что они принадлежали его подруге — тоже известной художнице-бойчукистке, которая трагически погибла в 1970-х. Родственников у нее не было, поэтому все рисунки и вещи достались ее другу. Идентифицировать их мы смогли только потому, что в архиве Львовской галереи имени Возницкого посчастливилось найти фотографии этих работ. Вообще, произведений этой художницы сохранилось крайне мало, и потому это открытие стало чрезвычайно важным.
КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ ДЕТЕКТИВ
Изучая бойчукистов, я понял, что они сами были исследователями, мастерами великого синтеза. Они брали искусство прерафаэлитов, Ренессанса, Египта, Сирии и сочетали его с украинским наивным искусством, чтобы придать всему этому новое, современное звучание. Очень интересно изучать источники, из которых они черпали свои идеи и мотивы. У меня есть одна довольно известная работа бойчукистки Антонины Ивановой — портрет женщины в берете. Оказалось, что Иванова взяла за основу портрет принцессы д’Эсте эпохи раннего Возрождения и поместила эту принцессу в тогдашние реалии Киева. Такие вещи постоянно приходится расшифровывать. Мне вообще свойственно детективное мышление. Оно проявляется не только в разгадке художественных загадок, но и в писательстве — в создании детективных историй и триллеров. Коллекционирование этому способствует, потому что ты приобретаешь умение искать «зацепки». И когда-нибудь я обязательно напишу детектив, героем которого станет один из бойчукистов.
Бойчукизм — это вообще очень витальное и в то же время сложное, нелинейное явление. И в этом заключается большой парадокс, ведь они стремились создавать монументальное искусство, быть понятными народу. Но эта «простота» на самом деле представляла собой сочетание различных культур, эпох, художественных и философских идей. Идея сопротивления в их искусстве тоже не такая простая — она выходила далеко за рамки политического контекста того времени. Бойчукисты отнюдь не вписывались в канон соцреализма, но никто из них не был диссидентом, не боролся активно с советской властью. Сопротивление заключалось в том, что они творили на грани бытия и небытия. Трудно представить, что чувствует художник, осознающий: его картины, вероятно, никто никогда не увидит. Но он упорно продолжает их создавать — рассчитывая на вечность, на то, что «рукописи не горят». Это отчаянное сопротивление является не столько политическим, сколько художественным, экзистенциальным — вопреки смерти и забвению. К тому же их сопротивление было связано с национальной идеей.
Бойчукисты пытались построить именно национальное украинское искусство. Поэтому советская критика упрекала их: почему вы говорите об украинском искусстве, а не об искусстве единого советского народа? В таком вопросе политически лояльные к советской власти бойчукисты долгое время не видели угрозы. Они саркастически высмеивали русских художников-передвижников, на которых официально ориентировалась советская эстетика. В последние годы перед казнями бойчукисты наконец поняли, чего им будут стоить такие насмешки. Они пытались формально, хотя и совершенно бездарно, создавать соцреализм «как все» — но это их уже спасти не могло. Зато их ранние работы остаются примером творческого сопротивления — той украинской традиции, которую продвигает мой фонд.
ЛЮДЕЙ РАССТРЕЛЯЛИ, А ИСКУССТВО — НЕТ
Существует мнение, что бойчукизм — это нереализованный проект большого стиля. После расстрела бойчукистов их работы якобы уничтожили, от школы остались лишь какие-то небольшие обрывки. Моя цель — показать, что школа Бойчука как целостное явление сохранилась, она не уничтожена, нам есть на что посмотреть и чем гордиться. Да, картин самого Бойчука, к сожалению, осталось немного. То, что у нас есть сейчас, — это ранние работы, сохранившиеся в основном благодаря Ярославе Музыке, которая всю жизнь прятала его произведения и даже замуровала их в стену. Но ведь искусство — это не о «количестве», это о «качестве». Посмотрите на «Молочницу» Бойчука — она очень интересна, если ее декомпозировать. В частности, в этой картине можно увидеть цитаты из Поля Серюзье, у которого Бойчук многому научился.
А еще у него был невероятно талантливый брат — Тимофей Бойчук. Его «Женщины у яблони» — чрезвычайно показательная для бойчукизма картина. Посмотрите на судьбу портрета жены Василия Седляра, который в свое время представляли на Венецианской биеннале. Потом картину порубили топором, впоследствии сшили, и сейчас она в отреставрированном виде хранится в Национальном художественном музее Украины. Обратите внимание на удивительный «Портрет женщины в профиль в берете» Антонины Ивановой или на «Девушку, расчесывающую косу» Сергея Колоса — и у вас язык не повернется сказать, что от бойчукизма ничего не осталось. Да, людей расстреляли, а искусство — нет.
Моя коллекция свидетельствует: оно не только выжило, но и оказало сильное влияние на следующее поколение художников. Достаточно взглянуть на художников, наставниками которых были ученики Бойчука: Иван-Валентин Задорожный, Алла Горская, Григорий Гавриленко, Ада Рыбачук, Владимир Мельниченко… Этот список я могу продолжать бесконечно — вплоть до наших дней. Это тот самый мой неисчерпаемый «курган», который требует постоянного поиска. Большая часть наших художников черпала вдохновение в творчестве Бойчука. Вспомним хотя бы Федора Тетянича — одного из самых смелых художников советской и постсоветской Украины. Его работы находятся во многих мировых коллекциях: в Центре Помпиду, музее Стеделейк, в Варшавском музее и музее Лодзи. Из современных молодых художников можно назвать Марию Василенко, которая работает в стилистике неовизантинизма и вдохновляется бойчукистами. Интерес к ним растет еще и благодаря Академии Михаила Бойчука в Киеве — от нее расходятся волны влияния по всей стране.
Сейчас в моей коллекции, которая постоянно пополняется, более 500 работ. Она считается относительно небольшой, хотя, безусловно, является крупнейшим частным собранием произведений бойчукистов. Когда начинающие коллекционеры обращаются ко мне за советом, я говорю: «Ничего лишнего!» Коллекционирование не должно переходить в болезнь, когда ты берешь все подряд, все, что тебе предлагают. Пусть это будет небольшая коллекция, но в ней будет отражаться именно твоя личность, твои предпочтения, твои ценности. Несмотря ни на что оставаться собой — возможно, это и есть главный урок, которому учат работы и судьбы бойчукистов.
При копировании материалов розмещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
