АННА БОГАЧ: оперный голос нового поколения
Анна Богач / Фото из личного архива
КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ
Имя: Анна Богач
Дата рождения: 25 ноября 1996 года
Место рождения: село Малосолоне, Вознесенский район, Николаевская область, Украина
Профессия: оперная певица
Анна Богач — украинская оперная певица (сопрано), солистка Одесского национального академического театра оперы и балета. В текущем 2025 году она стала победительницей первого международного конкурса оперных певцов Recitar Cantando («Действовать пением»), который проходил в Одессе. Анна активно участвует в оперных постановках, в камерных и органных концертах. Творческая вселенная артистки — это гармоничное сочетание классической оперной школы и камерной музыки, несущее отпечаток глубокой личностной позиции.
КОРНИ, ЧТО ДАЮТ КРЫЛЬЯ
Светлана Павлянчина: Расскажите, где вы родились не только географически, а внутренне: что сформировало вас?
Анна Богач: Я родом из маленького села, которое, наверное, скоро исчезнет с карты. Оно называется Малосолоне — о нем почти никто не слышал. Это Николаевская область, Вознесенский район. Я знаю, что такое сельская жизнь, физическая работа, хозяйство. Но вместе с этим еще и закаты, чистейший воздух, зеленая трава, лес и ощущение безграничной свободы. Этот дух радости и простоты я помню до сих пор. Я никогда не стеснялась своих корней. Ведь люди из провинции тоже могут добиться многого, если у них есть талант, желание развивать его и любовь к своему делу.
С. П.: Когда вы возвращаетесь мыслями к той детской беззаботности, не возникает ли ощущение, что ребенок по-своему уже понимает, что такое свобода?
А. Б.: Конечно. Мы были по-настоящему свободны. Не знаю, есть ли такие ощущения у детей сейчас. Мы понятия не имели, что такое телефоны или расписания. Просто жили. Зимой катались с горки, летом купались. Самое яркое воспоминание — майские жуки, закат солнца, зеленая трава и эти жужжащие насекомые, которых мы ловили ладонями. Искренний детский смех, мягкая трава, запах вечера — для меня это и есть аромат свободы. Той, которой сейчас не хватает.
У меня не было строгих рамок, но я всегда знала, что есть дела, их нужно сделать, а остальное время уже мое. Мама требовала, чтобы я училась, и это было обязательным. Наверное, я и сейчас живу по тому же принципу: сначала дела, а потом все, что захочу. При этом в семье не было жесткости: не было стен, ограничений, запретов.
С. П.: В ваших словах звучит ощущение природы, света… Когда это все превратилось в музыку и вы поняли, что будете петь?
А. Б.: Мама рассказывает, что я очень часто что-то напевала, когда еще только училась говорить. В раннем детстве все телепередачи с поздравлениями, музыкальные программы — все знала, подпевала, угадывала, где какая песня. И сомнений в том, кем стану, у меня не было. Я была самоучкой, но с самого детства знала, что буду петь, и к этому шла.
Первые мои конкурсы — это эстрадные песни. Мама поняла, что у меня получается, и начала помогать. Преподаватель появился только в шестом классе — я была в этом плане немного поздняя. Тогда мы переехали в город, чтобы я могла ходить в музыкальную школу, — мама сделала это ради меня.
До этого я участвовала и побеждала в районных конкурсах. Мама со мной занималась, шила костюмы, искала минусовки, записывала их на CD-диски — тогда это казалось чем-то невероятным. Она учила меня движениям, освобождала от домашних дел, чтобы я могла готовиться. Мы даже купили микрофон и акустическую систему. Все это было для того, чтобы я могла петь.
С. П.: Бывает, что любовь к музыке передается с кровью — из семьи, из песен, которые звучали дома. В детстве в вашем доме пели?
А. Б.: Совсем нет. У меня очень простая рабочая семья. Если кто и был причастным к музыке, то это прабабушка. Бабушка рассказывала, что она очень красиво пела. Отец часто слушал разную музыку, но чтобы кто-то пел, на моей памяти, — нет. Однако я к этому потянулась, а мама, увидев мое желание, стремление, сделала все, чтобы это развить.
С. П.: Какая музыка звучала в вашем детстве и юности? Что вы слушали, что вас трогало, формировало вкус?
А. Б.: Еще маленькой я начинала петь, слушая записи на кассетном магнитофоне. Очень любила Катерину Бужинскую. Мама ехала в город и спрашивала: «Доченька, что тебе купить?» А я: «Купи мне кассету Кати Бужинской. Вышла новая!» Потом просила и Софию Ротару — тоже обязательно. Я эти кассеты слушала до дыр, склеивала, чтобы не порвались, чтобы они еще играли. Тогда в селе других способов слушать музыку просто не было.
Потом я поступила в музыкальную школу в Вознесенске к замечательному педагогу Ирине Семеновне Кирсановой. Именно она заложила во мне основы академического пения. Говорила: «Почему только эстрада? У тебя есть хорошие данные, давай попробуем другое». Между эстрадными песнями мы начинали пробовать романсы, более сложные произведения в академической манере.
Она услышала, что в голосе появляется другой тембр, и мы шли вверх. Уже когда я поступала в Николаевское училище, позже — в Одесскую академию, все хвалили мою базу и подготовку. Это прежде всего заслуга мастера. Я могу точно сказать: все мои педагоги по музыке были настоящими наставниками. У меня никогда не было сомнений, что рядом человек, которому можно доверять. Мне везло — Бог давал учителей, на которых можно опереться. А это, как я поняла, самое важное для любого человека, у которого есть талант, — встретить своего наставника.
МЕСТО, ГДЕ Я НАУЧИЛАСЬ БЫТЬ СОБОЙ
С. П.: Для многих музыкальная школа — это дисциплина, обязательства, ноты и гаммы. В вашем случае все было иначе: легко, по любви, на принятии…
А. Б.: Не все так просто. Когда мы переехали из села в город, в обычной школе я была изгоем. Слишком простая, «не такая». Меня не приняли. Кому-то не нравилось, что я пою, кому-то — что у меня есть награды, премии, которых не было у других. Я часто уезжала на фестивали и конкурсы, пропускала уроки, правда, всегда по уважительной причине.
А вот в музыкальной школе у меня вырастали крылья, которые в обычной школе обламывали. Я туда бежала с радостью! Там были все свои. Всем было неважно, кто как выглядит, ведь нам нравилось быть там. Тогда еще не возникла мода водить детей на фортепиано или скрипку просто «потому, что надо». Многие приходили, потому что чувствовали в себе музыку. У нас был хор — огромный, живой. Мы приходили, обнимались, радовались и встречам, и урокам. Там была свобода.
С. П.: Получается, музыкальная школа стала для вас убежищем — тем местом, где не нужно было защищаться?
А. Б.: Да, я туда приходила спасаться. В школе у меня бывали тяжелые мысли… А в «музыкалке» я была по-настоящему счастлива. Помню выпуск — на всех фотографиях я заплаканная. Я не представляла, как буду без этой школы и без моих учителей. Безумно любила все это — музыку, людей, атмосферу.
С. П.: Как рождалось понимание, что вы — оперная певица?
А. Б.: Когда поступала в Николаеве, свободных мест почти не было. Подала документы — и оказалось, что осталось одно бюджетное место на вокальное отделение. Меня прослушали и вынесли вердикт: «Мы должны взять эту девочку». Моим педагогом была Ольга Ивановна Дидусенко — человек, который полностью сформировал меня как певицу. Она владела прекрасной техникой, сама была исполнительницей и невероятно щедро делилась опытом.
За несколько лет она научила нас петь по-настоящему, и мы даже иногда выступали дуэтом — у нас схожие тембры. Она подбирала для меня репертуар так, что направление становилось очевидным. Мне кажется, годы в училище — самые яркие в моей жизни. Там была большая семья — вместе праздновали, вместе горевали, помогали друг другу.
Мне было шестнадцать, и именно тогда я впервые почувствовала, что со мной все в порядке, что я «нормальная». До этого все время кто-то пытался доказать обратное. А там я просто жила — легко, свободно, в своей стихии. Это было удивительное чувство. Я была отличницей, закончила с красным дипломом. Училась старательно, выполняла все, что нужно, но при этом позволяла себе отдыхать. Всегда старалась держать баланс между учебой и жизнью. Думаю, этот навык остался со мной до сих пор.
С. П.: Театр — особое пространство, и многим он кажется недосягаемым, а вы, напротив, знали с самого начала, что это ваш путь?
А. Б.: У нас была практика уже в Одесской национальной музыкальной академии имени А. В. Неждановой — возможность увидеть театр изнутри, почувствовать, как все устроено, выйти на сцену хотя бы в небольших ролях. Уже тогда, на четвертом и пятом курсе, я четко знала: я останусь в театре. Мы участвовали в маленьких прослушиваниях, и администрация наблюдала за нами, подсказывала, в каком направлении двигаться, что развивать, чтобы, когда придет момент официального прослушивания, прозвучало это самое «да».
Те моменты давали ясность, ориентиры и, главное, — уверенность. Да, я верила. Даже не просто верила, а знала, что буду работать в Оперном. Это мой театр. Других вариантов просто не существовало. Я знала, что должна быть здесь, что готова сделать все, чтобы петь именно на этой сцене.
С. П.: Вы можете вспомнить тот миг, когда все сложилось и вас приняли в Одесский национальный академический театр оперы и балета?
А. Б.: Это был день прослушивания. Мы стояли в кабинете главного дирижера, он зачитывал фамилии. Когда прозвучала моя, у меня просто упал камень с души. И все равно, осознание пришло не сразу. Иногда я иду в сторону театра, вижу это роскошное здание и думаю: «Неужели я действительно здесь?» Каждый раз сердце замирает. 2 августа — дата, которую я не забуду. Это был день, когда я поняла: я дома.
С. П.: Есть особое ощущение, когда представляют вас, называют вашу фамилию, и вы выходите на сцену?
А. Б.: Я, наверное, говорю себе «спасибо», что в определенный момент я не сдала назад. Маленькая девочка внутри меня ликует. Я очень-очень-очень радуюсь в эти моменты, ведь я могла своей фамилии придать такое значение, что она звучит в оперном зале. Я невероятно этому рада.
С. П.: Когда вы впервые попали в оперный театр как зритель?
А. Б.: Поздно. Впервые это случилось уже во время обучения. Не помню точно, какой это был курс, но в памяти живет ощущение, будто я открыла дверь в другой мир. С тех пор я оттуда не уходила.
У КАЖДОЙ НОТЫ СВОЙ РЕЖИМ ТИШИНЫ
С. П.: Что первым чувствует ваш голос, когда вы выходите на сцену? Ноту, слово, дыхание или тишину между ними?
А. Б.: Наверное, паузу. В этот короткий миг до звука я чувствую зал, его ожидание, его дыхание. Когда объявляют имя, зрители уже знают, кто выходит, и эта пауза между словами — как будто общая настройка. Легкие перешептывания, предвкушение, взгляд со сцены — все это дает импульс. И именно в этой тишине рождается первое звучание — то, ради чего мы выходим.
С. П.: Мир вокала кажется очень конкурентным, когда вокруг собираются сильные голоса и яркие личности. Насколько это сложный путь для певицы, особенно для сопрано, ведь таких голосов немного?
А. Б.: На самом деле, высоких сопрано много, а редкость — это меццо и драматическое сопрано. У меня лирико-драматический голос — крепкие низы и сильные верха, широкий диапазон. Это позволяет мне петь ведущие оперные партии. Наверное, это сочетание природных данных и правильного обучения. Очень важно вовремя развивать голос и бережно с ним обращаться. Можно, конечно, взять сложнее, чем позволяет твой диапазон, но тогда есть риск потерять голос за несколько лет.
Я так могу попеть 3–5 лет и стереть этот голос в ноль. В академии нас учат, что такое голос и как с ним быть. Главная задача педагога — не испортить студента. И вот объясняют, шлифуют это, как бриллиант, со всех сторон, чтобы оставить основную сердцевину, на которой уже будет потом нарастать правильный опыт и правильный репертуар. Репертуар позволяет певцу петь дольше и качественнее. Если все сделать правильно, выбрать верный репертуар и не перегружать себя, голос может звучать долго.
С. П.: Можно ли научить пению только технически, без природного дара? Часто говорят, что петь можно научить любого. Вы с этим согласны?
А. Б.: Но как петь? Вот в этом весь ответ. Я считаю, что петь должны те, кто это чувствует, кто это умеет и кому это действительно дано. Я имею в виду — петь на больших сценах. Конечно, никто не может запретить человеку петь, если он просто любит это. Но нужно различать: есть профессиональное исполнение, а есть аматорское. И в этом — огромная разница.
С. П.: Интересно, как вы ощущаете свое тело перед выходом на сцену? Как инструмент, как храм или как бойцовскую арену?
А. Б.: Наверное, инструмент и бойцовскую арену. Это всегда борьба с собой: со страхом, сомнениями, неуверенностью. Когда выходишь на сцену, дороги назад уже нет: за спиной сцена, перед тобой зал. Только выдох, и вперед. Приходится держать в узде все — и волнение, и внутренний хаос, иначе они возьмут верх над техникой, и можно потерять то, над чем работала столько времени.
Когда начинаешь петь, голос уже не выдает волнения. Он привык, он знает свое дело. И единственное, что выдает, когда уже поешь, — руки. Дрожат. Может, поэтому я часто держу их сложенными. Это пошло еще с музыкальной школы: когда нам, детям, некуда было их деть, нас учили складывать ладони перед собой. Но есть в этом и что-то правильное: так легче сохранить равновесие.
С. П.: Движение на сцене — это, кажется, особая форма свободы. Когда вы исполняете арии, вы больше полагаетесь на внутреннюю органику или на указания режиссера?
А. Б.: У нас, конечно, есть режиссеры. Они задают основу точки, характер, логику героя. Но при этом никто не ограничивает нас полностью. Есть режиссеры строже, есть те, кто позволяет переносить свой собственный характер в образ. Сейчас я еще нуждаюсь в поддержке, в направлении. Все-таки актерское мастерство и свобода жеста у нас не так развиты, как вокал. Вокал — это то, что во мне давно, а вот пластика, актерское существование — то, что я только начинаю открывать.
Теперь, когда участвую в больших постановках — например, в «Трубадуре», — я чувствую, как все начинает соединяться. Может, пока не так, как хотелось бы в идеале, но получается. Режиссеры помогают, подсказывают, направляют. Сцена действительно дает свободу, она помогает соединить тело, голос и характер. В разы сложнее просто стоять и петь. Когда это сопрягается с движениями, появляется настроение, возникает состояние, которое переходит на голос. И он звучит совершенно по-другому, цепляя слушателя не просто как песня, а как история. Поэтому сценические движения и, в принципе, постановка с танцами, с движениями — все это обогащает вокал и только помогает ему.
С. П.: Какие оперные певицы вам близки по духу? Чьи голоса или судьбы вы чувствуете особенно?
А. Б.: Людмила Монастырская, конечно же. Как пример силы, целеустремленности и мастерства. Из мировых исполнителей — Джесси Норман, Элина Гаранча, Надин Сьерра, Монсеррат Кабалье. В каждой из них я ищу что-то для себя — похожие краски в голосе, общее звучание тембра, технические приемы, и в целом, люблю эти голоса.
С. П.: У певцов голос — почти как отдельная личность. Что для вас важнее: заставить его звучать или услышать, чего он просит?
А. Б.: Да, я с ним и разговариваю. Всегда. Иногда хвалю: «Молодец, все получилось». А иногда уговариваю: «Ну что ж ты болеешь! Давай, соберись, не подведи меня». Это звучит, может быть, забавно, но мы, артисты, действительно с ним разговариваем. Потому что голос живет своей жизнью. Иногда он слушается, а иногда нет. Главное — слышать его.
Бывает, думаю: «Лучше бы я играла на баяне — сел, сыграл, и все». А с голосом все иначе: не знаешь, что на него повлияет — сквозняк, усталость, болезнь, простуда. Это очень тонкий инструмент, почти как живое существо. Голос — это риск и ответственность. Он требует заботы, внимания и внутреннего равновесия. С годами приходит опыт, появляются свои ритуалы, привычки, лекарства, профилактика.
С. П.: Чтобы голос звучал безупречно, певцу приходится от чего-то отказываться. Как вы себя ограничиваете, чтобы он всегда был в форме?
А. Б.: Самое главное — хорошо спать и не нервничать. Это действительно основа, потому что во сне восстанавливается весь организм, и связки тоже. В еде я себя не ограничиваю. Не голодаю, не мучаю себя диетами. Говорят, нельзя острое, кислое — я ем. Только если горло болит, тогда, конечно, осторожнее. Холодное? Можно, если знать, как пить, чтобы не простудиться. Главное — без существенных переохлаждений и резких перепадов температуры. В караоке? Почему бы и нет, если на ближайшее время не запланированы концерты.
Можно жить обычной жизнью, просто понимать, когда можно позволить себе немного лишнего, а когда нужно беречь себя. А вот яйца — абсолютный миф. Никогда их не пила, не переношу физически. Хотя дедушка все время говорил: «Надо, надо!» Но нет — не могу. Зато есть альтернатива — банан. Он мягкий, обволакивает, увлажняет горло. Маленький секрет, который знают все вокалисты: если яйцо — это миф, то банан — истина.
С. П.: Конкуренция неизбежна в любой творческой среде. Когда вы впервые почувствовали ее на себе — и как она проявляется среди певцов?
А. Б.: Если говорить о конкуренции, то я скорее сама часто была конкурентом для других. Но при этом никогда не воспринимала это как борьбу. Я радовалась, когда рядом появлялся сильный голос, — для меня это всегда был стимул. От природы я немного склонна к лени, и, чтобы работать в полную силу, мне нужно немного встряхнуть себя. Когда все спокойно, я расслабляюсь. Поэтому присутствие рядом кого-то сильнее всегда помогало мне расти.
В консерватории я была яркой студенткой, училась у заведующей кафедрой Галины Поливановой. Понимала, что должна соответствовать, — не из страха, а из уважения к делу. Это был не груз, а внутренняя ответственность. И при этом вокал никогда не был для меня трудом. Я никогда не боялась ни зачетов, ни экзаменов, всегда была спокойной и уверенной, потому что знала: я на своем месте. А конкуренция… иногда проявляется неожиданно. У меня уже был такой опыт, за который я тоже благодарна. Люди приходят в нашу жизнь не случайно, кто-то остается, кто-то уходит — и все это нужно принять спокойно.
С. П.: В вашей жизни было достаточно сцен, конкурсов, концертов. Какой концерт или момент вспоминается первым, если закрыть глаза?
А. Б.: Запомнилось, конечно, первое выступление. Оно было на самой простой, даже невзрачной сцене, но для меня тогда оно стало решающим. Это был мой первый шаг на эту дорогу, первый выход, с которого все началось. А вот самым значимым моментом стало прослушивание в оперный театр.
Я всегда хотела там работать, но долго не верила, что это возможно. Это была «Кармен»… Когда я впервые вышла на сцену в спектакле, я запомнила эти секунды навсегда: поднимается занавес, зал залит светом, люди смотрят. Я пыталась охватить взглядом весь зал — и в тот момент почувствовала, что я там, где должна быть.
С. П.: Вы говорили, что творческие люди свободны. Что для вас значит быть свободным человеком в музыке?
А. Б.: Я не встречала нигде более свободных и откровенных людей, чем в музыке. И неважно, какое направление — народная, академическая, современная. Если человек связан с творчеством, он уже свободен. Главное — быть искренним. Это дает возможность иначе чувствовать жизнь и передавать это людям.
Кто-то, возможно, думает: «Я оперная певица, мне нельзя позволить себе то или это». А для меня самое главное — быть простым человеком, быть собой. Это дает возможность иначе чувствовать жизнь и передавать это через творчество людям. Постепенно я поняла, что это и есть моя основная задача, моя цель: отдавать зрителям то, что чувствую. И когда после выступления они говорят «спасибо» — это и есть высшая награда.
С. П.: Что приносит вам настоящее счастье в профессии?
А. Б.: Самое приятное — аплодисменты. Все, что я делаю, — ради этого момента. Ради того, чтобы человек, выйдя после спектакля, подошел и сказал: «Мне понравилось». Тогда я понимаю, что выполнила свою задачу. Особенно дорого, когда в зале — близкие. Помню, на «Запорожец за Дунаем» приехала вся семья. Бабушка со слезами на глазах сказала: «Ты у меня такая молодец!» Она впервые увидела меня на большой сцене. Мама раньше бывала чаще, она всегда рядом, поддерживает.
Для них — это огромное счастье: зайти в зал Одесского оперного театра, одного из лучших в Европе, и увидеть, что на сцене поет их ребенок. И я это чувствую каждой клеточкой. Мама, хоть никогда не была связана с музыкой профессионально, все равно слушает, анализирует. Я ей отправляю записи — она уже различает: где звук, где дыхание, где фраза. Она разбирается, учится вместе со мной. И я знаю: она всегда рядом, в любой переломный момент именно она была тем, кто поддерживал, верил. Очень благодарна маме за все.
С. П.: А чья похвала или, может быть, совет был для вас особенно важен на пути, который вы уже прошли? Кто стал тем голосом, который направлял — или, наоборот, вовремя сказал: «Вот так не надо»?
А. Б.: Всегда были те, кто говорил: «Здесь не так». И я благодарна им не меньше, чем тем, кто хвалил. Мне повезло с педагогами — у меня всегда были сильные, настоящие учителя. Я чувствовала, как они вкладывают в меня время, душу. И, может быть, именно поэтому я так старалась не подвести. Я слушала только преподавателей, понимала, что они скажут правду. И хорошее, и плохое. Их мнение было для меня объективным и самым важным. С теплом вспоминаю Галину Анатольевну Поливанову и Василия Всеволодовича Навротского. Это мастера своего дела, посвятившие свою жизнь театру и музыке.
С Василием Всеволодовичем была как за каменной стеной, он мне был как отец, и сегодня подставляет свое плечо, поддерживает на каждом спектакле. А самый главный критик — это я сама. Я записываю себя, слушаю и думаю: «Ужас». Хотя другие говорят: «Хорошо». «Нет, — говорю себе, — это плохо. Надо лучше». Записываю снова. И снова. Мне никогда не приходилось никому ничего доказывать. Семья верила, учителя поддерживали. С этой поддержкой я росла: шаг за шагом, выше, дальше. Сейчас, наверное, все ждут от меня следующего шага — контракта за границей, выхода на большую европейскую сцену. И я тоже этого хочу. Это рост. Это путь, который должен продолжаться.
ГРАН-ПРИ, КОТОРЫЙ СПЕЛО СЕРДЦЕ
С. П.: Международный конкурс оперных певцов Recitar Cantando — одно из самых заметных событий для молодых исполнителей. Насколько, по-вашему, участие в подобных конкурсах действительно важно? Что оно дает артисту — кроме признания и наград?
А. Б.: Конкурсы нужны. Прежде всего — ради опыта и внутренней проверки. На сцене ты видишь себя настоящую: без защиты педагога, без привычного класса, в условиях дороги, усталости, перелетов, недосыпа. Тогда и проверяется прочность, сила и умение собраться в любой ситуации. Я долго не участвовала в конкурсах. А в Recitar Cantando подала заявку буквально в последний день — не ради победы и не ради призов. Мне просто захотелось снова выйти и спеть. Почувствовать сцену, услышать, что скажут, понять, как я звучу сейчас.
Хотелось честного отклика, даже если бы он был критическим. На конкурсе было очень много сильных исполнителей. Из наших — Юлия Субботина, Марина Наймытенко, Михаил Газин, Даниил Рындин, Илья Маркив. Запомнились София Сорока из Днепра, тенор Александр Никифоров из Киева. Но в те дни я заболела. Голос не звучал. Фониатор спасал, лечил, подбадривал. Я сидела за кулисами и твердила себе: «Соберись! Сделай все, что сможешь». И когда вышла — спела на пределе. Все, что могла, отдала сцене. И даже если бы не выиграла, все равно была бы благодарна — за этот опыт и преодоление.
С. П.: Помните момент, когда объявляли результаты? Что вы чувствовали, когда услышали свое имя?
А. Б.: Я до последнего не верила. Когда начали называть лауреатов — второе, третье, первое место — я осталась последней. Думаю: «Неужели это я? Не может быть…» И вдруг — Гран-при. Я растерялась, расплакалась прямо на сцене. После конкурса мне писали, поздравляли, обнимали словами. Я ехала домой, и в тот день у меня было ощущение абсолютного счастья. Это было лучше, чем день рождения. Столько поддержки и тепла. И я поняла: я живу свою жизнь правильно. Потому что рядом со мной — искренние люди. Те, кто радуются за другого, пишут не из вежливости, а от сердца. Это настоящая энергия любви. И с ней — я не пропаду.
Путь к Гран-при не измеряется наградами. Он измеряется талантом, теплом поддержки, верой и количеством искренних «спасибо». Голос Анны — не просто музыка. Это память детства, основа ее выбора, сила веры и свободы… А свобода для нее — это и право быть собой, и главная опора в жизни.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
