ГРИГОР ТЮТЮННИК: «Все, что написал, — сожгите»
Григор Тютюнник / zno.if.ua
Григор Тютюнник (1931–1980) — переводчик, педагог, писатель-шестидесятник. За свою жизнь написал сорок новелл, но каждая из них обладает мощью романа. Переводил с русского произведения В. Шукшина, М. Островского, Максима Горького. Изображал деревню так, будто наносил на бумагу штукатурку из глины и песка. В качестве главных героев выбирал простых людей с непростыми судьбами. Оставался честным в своих рефлексиях. Жил с надрывом, пока не наложил на себя руки.
НОЖИ, ПАДАЮЩИЕ С НЕБА
В тот вечер коллектив издательства «Веселка» отмечал в ресторане канун Международного женского дня. Григор с женой тоже сидели за столом и поднимали бокалы. Писателю должны были вручить премию им. Леси Украинки, поэтому его попросили сказать пару слов. Он встал, причесал пятерней непослушный чуб и сказал что-то теплое о женщинах, поэзии, зарождении весны. В конце вечера, уже в вестибюле, когда все надевали шляпы и пальто, чуть ли не со второго этажа упал столовый нож. Вмиг поднялся шум: официантка закричала, что крадут столовые приборы, а милиционер принялся проверять женские сумочки и карманы. Дело дошло и до Тютюнника. Прозаик уверенно развел руки, словно собирался взойти на крест, и громко заявил: «Ищите!» Оперативник в мгновение ока достал из его кармана алюминиевый нож. Воцарилась тяжелая подозрительная тишина. Григор побледнел, зашатался. Понимал, что стал жертвой очередной подставы, но как здесь отмыться? Ночью, не выдержав многолетнего давления, надел на шею петлю. На столе оставил короткое: «Домучуйте когось іншого, а все, що я написав, — спаліть».
МАТЕРИНСКИЕ РОМАНСЫ
Детство не сложилось с самого начала. Отца за то, что он назвал колхоз ярмом, обвинили в антисоветской агитации и сослали в Сибирь. Мать через полгода завела роман с женатым соседом: активистом, которого презирал ее законный муж. И не просто завела интрижку, а часами в праздничном наряде высматривала любовника в окнах, а на малыша лишь покрикивала. Любовник часто задерживался, а она от отчаяния пела: «Ой, Боже мій, Боже, що я наробила? Козак має жінку, а я полюбила». Утром она пыталась отмыть ворота от дегтя, но каждый вечер наряжалась в кофту из парашютного шелка и черную юбку-облако. Как-то мальчик проснулся от шума в прихожей, испугался, заплакал, потерял шесток, чтобы слезть с печи. Позвал мать, но она не пришла, лишь недовольно бросила: «Чего тебе? Спи!» В итоге отвезла его к отцовскому брату аж в Донецкую область и оставила посреди низкой охристо-черной степи. Сама вернулась в родную Шиловку (ведь там дом и огород), вот и не проводила сына в первый класс.
СТРАНСТВИЯ КЛИМКА
Далее — война, мобилизация дяди и долгий путь в Полтавскую область к маме. У тети родилась дочь Лида, а он, как ни крути, лишний рот. Поэтому побрел за пятьсот километров по разбитым дорогам, через истерзанные поля, оккупированные села. Все, что пережил, оставил в повести «Климко». Часто вспоминал, как просил у тетеньки попить, а она покачала головой: «Сынок, тебе же не пить хочется, а есть», — и дала с собой узелок печеной картошки. В конце концов дошел, и все потянулось чередой: ремесленное училище, Харьковский завод имени Малышева, служба радистом в морфлоте, работа токарем в вагонном депо «Щотово». Четыре месяца в колонии (потому что не отработал по направлению), где в свободное время читал, как одержимый. Когда ему предстояло выйти на свободу, директор библиотеки вздохнул: «Ах, как жаль, какой у меня читатель был». Впервые почувствовал настоящее счастье во время учебы на филологическом факультете педагогического института. Вот тогда и пришло понимание, что слово ему очень по душе, ведь оно может быть горьким, как одуванчик, соленым, чисто квашеный огурец, и сладким, будто цвет акации.
СИТО ДЛЯ ЧУДАКОВ
Первое произведение он написал о самом наболевшем, и журнал «Крестьянка» с готовностью напечатал эту исповедь. В ней красивая женщина слушала снег (ждала любовника), а дитя жалось к горячей глине. В курятнике у наседок промерзали когти, а неугомонные мыши играли на чердаке кукурузным початком. Затем появились «Дивак» о любознательном Олесе, «Рожевий морок», «Сито, сито». Всюду холодные и горячие печи, сено, дятлы, гадание на сите. Колоритные люди, разговоры, плач. Правда без прикрас и аксессуаров. Вот и получил полон воз критики, потому что людей следует изображать веселее, а дома белить чище, рассказывать о другом селе и других крестьянах, а не выставлять мужчин на посмешище, поскольку что ни новелла — сплошные неудачники: робкие, затурканные, преданные, обездоленные, расхристанные субъекты. Им бы портняжить и сапожничать на передовой линии жизни.
Получается, каждую свою книгу он отстаивал, получал мизерные роялти, хотя заслуживал самой высокой оценки. Как говорили друзья: «За каждую страницу должен был бы получать золотом». Персонажи выглядели колоритно: Нюра при ходьбе выбрасывала колени, ее муж — сухогрудый и узкоплечий — повсюду вставлял слово «немов», а еще «по-детски чеканил „р“, словно пытался раскусить грецкий орех». В рассказе «Кізонька» долговязая Стеха-Жирафа сама клепала кровельное железо, в новелле «Холодна м’ята» у Клавы была тонкая, изящная талия, горячие ноги, и она рифмовалась со словом «вокал». Скучала по Владивостоку и матросской самодеятельности. Со всех сторон пахло тысячелистником, остывал оранжевый вечер, веяло молодой листвой тополя, прошлогодними сорняками и пеплом.
«ЕЛКИ-ПАЛКИ» НА УКРАИНСКОМ
Среди коллег больше всего уважал Василия Шукшина и мастерски перевел его «Калину красную». За каждым словом он выхаживал километры: все искал более точные и меткие выражения. Однажды глубокой ночью он позвонил писателю Николаю Сороке: «Миколо, ти вже начитався, виписався, тож підкажи, як перекласти українською „елки-палки”». В свою очередь, автор «Калины» также высоко ценил Григора. Нила Дангулова переводила прозаика на русский язык и вот дала для ознакомления новеллу «Поминали Маркіяна». Это произошло в Переделкино, где творцы искали покой и вдохновение. Неожиданно в три часа — стук в дверь. Нила — к глазку, а там потрясенный Шукшин в кальсонах: «Где ты его взяла? Это что-то непревзойденное! Это произведение безупречно! Я до сих пор не спал и не буду спать до утра. Ты обязательно должна нас познакомить». Но знакомства не состоялось. Шукшин внезапно скончался, а Тютюнник скупил на Бессарабке все бархатцы и кисти калины и улетел провожать талантливого литератора к праотцам.
ГДЕ ГНЕЗДЯТСЯ ХМЕЛЬНЫЕ КУКУШКИ
Григор был высоким, с копной волос. Волосы от рождения не знали порядка, росли во все стороны. Шея у него была худой, как у упаханного коня. Всегда носил костюм и белую рубашку с галстуком-бантиком. Несмотря на солидный вид, он производил впечатление шахтера, который минуту назад поднялся из копальни. Смотрел так, словно видел насквозь, свою душевную чувствительность скрывал за мрачным, порой каменным выражением лица. Говорил мало, казался некоммуникабельным, неприветливым, да еще и будто постоянно выпившим. Обладал феноменальной памятью и знал свои новеллы наизусть. В тот вечер за одним столом собрались несколько мужчин-литераторов и поэтесса Галина Кирпа, и Григор попросил женщину прочитать свое последнее стихотворение. Автор растерялась, заметила, что рукопись в редакции, а наизусть не знает. «Як не знаєте? Ви ж поетка. А я вашу поезію знаю!» — и прочитал на одном дыхании, а затем пригласил виновницу на танец. Женщины в него безудержно влюблялись, однако он знал цену супружеской верности. Уважал украинскую песню и мастерски исполнял «Летіла зозуля та й стала кувати». Иногда шутил: «Якщо мене виженуть з літератури, піду в хор Верьовки».
ПОГОДА ДЛЯ РАССКАЗОВ И ЯБЛОК
Как бы то ни было, но к творчеству он относился на удивление серьезно, ведь «это не игра в шахматы», поэтому «ткать» сюжет нужно не торопясь, на совесть. Отмечал, что «литературе, как хлебу и яблокам, нужна погода». Имел интересную привычку: прежде чем приступать к новелле, пересказывал ее устно. То есть проверял, как звучит сюжет и как на него реагируют люди. Написанное не спешил отдавать в печать, ведь текст должен был отлежаться. Через некоторое время он доставал его, перечитывал и приходил к выводу, что рассказ следует еще немного «помять», подержать в отстойнике, даст Бог, станет лучше. Наконец произведение ложилось на стол к редактору, и в нем не находилось ни одного лишнего выражения или мысли. Бывало, уговаривал товарища Петра Засенко прогуляться на Бессарабский рынок, потому что только там — настоящий язык, говор, жизнь. В поисках темы постоянно отправлялся в деревню, а вот город до конца не воспринимал: его раздражали суета и суматоха. Однажды он записал в дневнике: «Спасівка ось-ось. Поле, лісосмуги, земля при дорозі в бур’янах, і сама дорога пахне осінню. Скоро їхати на Київ. У роботу, горілку і самозневагу».
ВЕТЕР, ЧТО ОБХОДИТ ПАРУСА…
В последние годы под давлением критики искал утешения в настойках из рябины и полыни. С женой Людмилой возникали ссоры: в семье критически не хватало денег. В дневнике появлялись депрессивные записи вроде: «Я втомився. Вітер дме не в моє вітрило. Він дме навстріч. Я йду на веслах уже давно…» Случалось, ронял с болью: «Не хочу жити», — и разминал напряженный лоб. Спрашивал у лучшего друга, присмотрел ли тот себе уже место на кладбище. Петр растерянно моргал глазами и напоминал о довольно молодом возрасте — всего сорок восемь лет, а Григор в ответ: «А я вже придивився коло шилівчан, під огрядною сосною». С тех пор покоится не на Полтавщине, а на Байковом кладбище среди ив. Произведения Людмила не сожгла и не уничтожила, поэтому мы до сих пор читаем о Нюре, выбрасывающей колени, Стехе-Жирафе и сумерках, в которых долго не разгорается печка, шуршит кукурузный початок, чернеет оконное стекло. О материнском «цыц» и детском одиночестве.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
