НОВЫЙ ЗАПАДНЫЙ ТОТАЛИТАРИЗМ: онто-антропо-био-цид

Photo by Marek Pavlík on Unsplash

Здесь никто не может причинить никому зла — и это худшее из всего, что можно вообразить

 

По мотивам «Осмотра на месте» С. Лема

ТОТАЛИТАРИЗМ ПОД ЗНАКОМ БЕЗОПАСНОСТИ

ек XХ породил тоталитаризм. Сперва он пришел в брутальной, омерзительной форме — сталинизма, нацизма, фашизма, — в облике лагеря, рва и газовой камеры, в грохоте маршей и хрипе репродукторов. Этот тоталитаризм не скрывал своей природы: он убивал открыто и требовал, чтобы жертва вслух признала правоту палача. Именно откровенность в конце концов его и погубила: зло, показавшее лицо, рано или поздно вызывает сопротивление, а память о рвах и печах превращается в прививку, передаваемую из поколения в поколение. Собственно, именно такой, классический, тоталитаризм был описан Оруэллом в «1984». А уже Хаксли в «О дивном новом мире» увидел иную перспективу этой системы, основанной на безудержном гедонизме.

Но нынешний западный тоталитаризм оказывается неизмеримо коварнее описанных выше двух его форм. Новый тоталитаризм не строит лагерей и не жжет книг на площадях; у него нет вождя, партии и колючей проволоки, нет даже собственного имени, ибо он выдает себя за саму заботу, за гуманность, за прогресс и здоровье и разительно отличается даже от гедонистического тоталитаризма Хаксли. О таком тоталитаризме — задолго до того, как тот окончательно сложился, — писал Станислав Лем в романе «Осмотр на месте» (1982). Его главный девиз — «безопасность», но на поверку это безопасность от смысла и от самой жизни.

На планете Энция в стране Люзания Лем описывает этикосферу — среду, насыщенную мириадами молекулярных автоматов, «шустрами», своего рода «вирусами добра», растворенными в воздухе, воде и вещах. Они физически делают зло невозможным: замахнешься кулаком — воздух затвердеет и остановит удар, пол под насильником станет скользким, предмет вывернется из руки. Болезнь здесь пресекается в зародыше, старение отменяется — люзанцы почти бессмертны. Это мир, где преступление и страдание технически неосуществимы. И именно поэтому мир невыносим: вместе с опасностью из него изъяты свобода и, в конечном счете, сам мыслящий индивид.

Неслучайно у Лема существует подполье, бегущее за пределы этикосферы, чтобы хоть на миг снова оказаться под угрозой — то есть в жизни. Диагноз поставлен с провидческой точностью: тотальная безопасность есть тотальная опека, а тотальная опека — новая, мягкая форма несвободы, власть силы «невидимой, безличной, никому не подчиненной и не подотчетной». 

Настоящее эссе исходит из того, что западная цивилизация последних десятилетий движется именно к этому лемовскому пределу — и движется тремя последовательными шагами, которые я предлагаю объединить понятием «онто-антропо-био-цид»: убийство бытия, человека и жизни. Сперва философия отменяет бытие (онтоцид), затем культура отменяет человека (антропоцид), наконец медицина и агроиндустрия отменяют живое тело (биоцид). Три удара по одной мишени — по целостному человеку, укорененному в трансцендентном. И на каждом шагу орудием служит одно и то же обещание безопасности.

ОНТОЦИД: ОТМЕНА ТРАНСЦЕНЗУСА

Всякий тоталитаризм начинается не с полиции, а с онтологии — с того, что он позволяет и запрещает мыслить о бытии. Классическая европейская культура держалась на вертикали: над плоскостью наличного, эмпирического, «того, что есть» простиралось измерение должного, идеального, священного — то, что можно назвать трансцензусом, способностью выходить за пределы данного. Именно этот вертикальный зазор между сущим и должным делал возможными этику (можно судить сущее мерой блага), религию (можно устремляться к абсолюту) и само достоинство человека (он «больше» своих обстоятельств). Первый удар по вертикали нанесла еще философия XIX века. Ницше устами Заратустры возвещает «смерть Бога» и требует «верности земле», отвергая всякий «потусторонний мир» как клевету на жизнь. Но у Ницше отмена трансцендентного была еще трагическим усилием: на месте упраздненного неба он ставил сверхчеловека, то есть новую вертикаль, новую задачу самопревосхождения.

Настоящий онтоцид совершается позже — когда исчезает не только небо, но и само стремление ввысь. Ключевую формулу дал Герберт Маркузе в «Одномерном человеке» (1964). Развитое индустриальное общество, показывает он, ликвидирует «второе измерение» — измерение критики, отрицания и трансцендирования наличного. Человек, разучившийся мыслить иное, чем есть, замкнутый в «универсуме дискурса», где всякая альтернатива заранее обессмысленна, становится одномерным: он совпадает с фактическим положением дел и уже не способен его превзойти. Парадокс в том, что Маркузе описывал одномерность как болезнь позднего капитализма — а постмодерн превратил этот диагноз в программу. То, что для Маркузе было утратой, для его наследников стало освобождением: отмена вертикали, «свержение» бытия как «репрессивной» иллюзии было объявлено делом прогресса. Так завершается онтоцид — устранение самого измерения, в котором человек мог быть большим, чем набор функций.

АНТРОПОЦИД: ОТМЕНА ЧЕЛОВЕКА

Стоит убрать вертикаль — и человек, подвешенный к ней, теряет опору. Здесь начинается второй шаг: демонтаж уже не бытия, а самого понятия человека. Его совершил философский постмодерн, и совершил с почти нескрываемым торжеством. Мишель Фуко в «Словах и вещах» (1966) объявляет человека недавним изобретением европейского знания — конфигурацией, которой не существовало до конца XVIII века и которая столь же неизбежно исчезнет, «как исчезает у кромки моря лицо, начертанное на прибрежном песке». Жан-Франсуа Лиотар в «Состоянии постмодерна» (1979) определяет постмодерн как «недоверие к метанарративам» — крушение больших рассказов (просвещение, эмансипация, поступательное развитие Духа), которые прежде придавали человеческой истории смысл, направление и единство.

Ролан Барт провозглашает «смерть автора» (1968), устраняя фигуру субъекта-творца, а с нею — идею личного, ответственного истока смысла. В итоге субъект оказывается расщеплен, децентрирован, объявлен всего лишь «эффектом» языка, желания и власти. Целостного человека больше нет — есть перекресток безличных структур. Но чисто теоретического упразднения мало; нужен механизм, переводящий его в практику. Его дал тот же Маркузе — в эссе «Репрессивная толерантность» (1965). Здесь совершается решающая инверсия понятий: подлинная, «освобождающая» толерантность, утверждает Маркузе, требует нетерпимости — «нетерпимости к движениям справа и терпимости к движениям слева». Терпимость к «неправильному» объявляется пособничеством угнетению; апология меньшинства, авангарда, аутсайдера, маргинала возводится в норму, а сам маргинал — в носителя истины. Здесь я излагаю ход мысли так, как его выстроили сами защитники этой позиции: не «терпеть всех», а активно подавлять «репрессивное большинство» ради освобождения угнетенных.

Прямое следствие — культура отмены и политкорректность как повседневная техника «освобождающей нетерпимости». Отменяется уже не аргумент, а человек: репутация, имя, само право говорить. При этом гибнут два автономных измерения культуры. Этика подменяется процедурой осуждения — остается не благо, к которому стремятся, а лишь запрет и вина, которыми управляют: мораль без добра, один сплошной надзор. Эстетика подменяется идеологической проверкой — красота, форма, канон, иерархия мастерства объявляются «насилием» и «привилегией», подлежащими деконструкции. Когда исчезают благо и красота как самостоятельные величины, остается одна политика, то есть чистая власть. Круг замыкается: человек, уже лишенный вертикали (онтоцид), лишается теперь и горизонтали культурной формы (антропоцид). На месте личности остается голое, безмолвное тело — и к нему протягивается третья рука.

Вступая в клуб друзей Huxley, Вы поддерживаете философию, науку и искусство

Присоединиться к клубу друзей

БИОЦИД, ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БЕЗОПАСНОСТЬ ПРОТИВ ПИЩИ

Демонтаж бытия и человека логически завершается демонтажем его психики и соматики. Целостный человек — единство духа, души и тела — распадается на управляемые, взаимозаменяемые фрагменты, каждым из которых заведует своя индустрия. И первой в дело вступает индустрия пищи. Агроиндустрия наступает под тем же знаменем «безопасности» — и это не метафора, а буквально девиз нового тоталитаризма, лемовская этикосфера в действии. Под предлогом защиты от бактерий, от «непроверенного», от «кустарного» и «нестандартного» из рациона вытесняется именно живое: непастеризованное, ферментированное, сезонное, местное, скоропортящееся. На его место приходит продукт «безопасный» — стерильный, стандартизированный, обогащенный синтетическими добавками и бесконечно хранящийся, но лишенный нутриентной целостности. Безопасность от патогена оборачивается безопасностью от питательности.

Речь идет об ультраобработанных продуктах — категории, выделенной классификацией NOVA бразильского эпидемиолога Карлоса Монтейру. Масштаб их вреда установлен уже не единичными работами, а сводным зонтичным обзором эпидемиологических метаанализов, опубликованным в BMJ в 2024 году (М. Лейн и соавторы, около 10 млн участников). Обзор связывает высокое потребление ультраобработанной пищи с 32 неблагоприятными исходами для здоровья, среди которых рост общей смертности примерно на 21 %, смертности от сердечно-сосудистых заболеваний — на 50 %, риска диабета 2-го типа — на 12 %, тревожных и общих психических расстройств — на 48–53 %, депрессии — на 22 %. Иными словами, «безопасная» еда систематически подтачивает и тело, и психику — ровно те две инстанции, целостность которых уже была отменена философски.

Итог виден в макростатистике здоровья. По данным Eurostat, при рождении житель Евросоюза может рассчитывать в среднем лишь на 63,1 года здоровой жизни (2023 г.) — при общей ожидаемой продолжительности жизни около 81 года. Почти два десятилетия отведено существованию в болезни и ограничениях. «Плато здоровья» замерло на отметке 63 года: цивилизация научилась мастерски продлевать умирание, но разучилась поддерживать здоровье. Это и есть первый, еще «мягкий» биоцид — медленное отравление под вывеской заботы о безопасности потребителя.

БИОЦИД, ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ДОКАЗАТЕЛЬНАЯ МЕДИЦИНА И ДЕМОНТАЖ ТЕЛА

Когда «безопасная» пища сделала свое дело и человек заболел, в игру вступает второй, куда более агрессивный агент — медицина. И вступает она, приняв заранее ту онтологию распада, которую подготовили предыдущие шаги. Человек для нее уже не целостный субъект, а комбинаторика генов и биохимических реакций. Показательна формула Ричарда Докинза из «Эгоистичного гена» (1976): организм — всего лишь «машина для выживания», неуклюжий временный носитель, сконструированный генами ради их собственной репликации. Если это так, то лечить следует не человека, а параметр — уровень, маркер, показатель; личность выпадает из поля зрения как ненаучная химера. Отсюда и внутренняя двусмысленность доказательной медицины (evidence-based medicine). Как методологический инструмент она на первый взгляд безупречна, так как спасла миллионы жизней. Но спасла ли? Речь не только о том, к примеру, что использование антибиотиков привело к появлению резистентных к ним микроорганизмов, но и о появлении целого класса болезней, порожденных именно доказательной медициной, — ятрогенных патологий.

Доказательная медицина, возведенная в тоталитарный принцип, вытесняет и клинициста с его целостным суждением, и самого пациента как личность: лечится усредненная статистическая абстракция, протокол оказывается важнее конкретного больного, а тело превращается в набор контролируемых цифр. И тогда обнаруживается поразительное: аппарат, созданный устранять симптом болезни, начинает устранять и сам организм — носитель симптома. Здесь важно подчеркнуть: речь не об ошибках и халатности, а о правильном приеме правильно назначенных лекарств. Классический метаанализ Лазару, Померанца и Кори (JAMA, 1998) установил, что серьезные побочные реакции возникают у 6,7 % госпитализированных, а смертельные — у 0,32 %; в пересчете это около 106 000 смертей в год в больницах США (данные 1994 года), что делает корректно назначенную фармакотерапию одной из ведущих причин смерти в стране. Барбара Старфилд в программной статье «Действительно ли здравоохранение США — лучшее в мире?» (JAMA, 2000) сводит ятрогенные потери воедино: около 225 000 смертей в год, из них 106 000 — побочные эффекты лекарств, 80 000 — внутрибольничные инфекции, 20 000 — прочие больничные ошибки, 12 000 — ненужные операции, 7 000 — ошибки при назначении препаратов; в сумме это третья причина смерти после болезней сердца и рака.

Полтора десятилетия спустя М. Макари и М. Дэниел (BMJ, 2016) вновь подтверждают: медицинская ошибка — третья ведущая причина смерти в США (свыше 250 000 случаев в год). Наконец, даже Всемирная организация здравоохранения, запуская в 2017 году инициативу «Медикаменты без вреда», признает небезопасные лекарственные практики «ведущей причиной вреда и предотвратимого ущерба» в системах здравоохранения мира с ежегодными издержками порядка 42 млрд долларов. Так замыкается логика биоцида. Медицина, начавшая с устранения симптома, кончает устранением того, у кого этот симптом возник. Организм, разъятый на показатели, лечат по частям — и он гибнет как целое. Это не злой умысел заговорщиков, а системное свойство самой заботы, доведенной до предела, где забота становится неотличима от уничтожения. Это в точности лемовские «шустры»: они спасают от каждой отдельной опасности — и упраздняют жизнь как таковую, ибо жить — значит быть подверженным риску, а быть абсолютно защищенным — значит уже не жить.

ОНТО-АНТРОПО-БИО-ЦИД КАК ЕДИНАЯ ЛОГИКА

Три удара — онтоцид, антропоцид, биоцид — не разрозненные явления, а одна операция, проведенная на трех уровнях одного и того же существа. Сначала снимается вертикаль: нет трансцензуса — нет и меры человеческого, нет измерения, в котором человек мог бы быть больше факта. Затем снимается форма: нет субъекта, автора, канона, иерархии — нет и культурной оболочки личности. Наконец снимается субстрат: нет целостного тела — есть комбинаторика генов и биохимия, управляемая протоколом. И на каждом этапе орудие одно и то же — «безопасность»: от опасных идей (цензура и отмена), от опасной пищи (стерилизация и ультраобработка), от опасной болезни (агрессивная фармакология и хирургия). И всякий раз ценой безопасности оказывается именно то, что она обещала уберечь: мысль, питание, жизнь. В этом и состоит природа нового тоталитаризма — тем более совершенного, что он не нуждается в терроре.

Старый тоталитаризм убивал тело, но, вопреки собственной воле, оставлял свободным дух мучеников и тем плодил сопротивление. Новый убивает изнутри и потому не встречает мучеников: он не запрещает мыслить — он делает мысль ненужной; не морит голодом — перекармливает пустым; не казнит — «лечит». У него нет врага, ибо он есть сама забота, нет границы, ибо он есть сам горизонт возможного. Против газовой камеры можно восстать, назвав ее злом; против заботливой этикосферы восстать почти невозможно, ведь всякий протест выглядит как отказ от собственного блага, как безрассудство, как болезнь, подлежащая исправлению. И все же именно Лем оставляет надежду — в фигуре подпольщика, бегущего за край этикосферы, того, кто предпочитает риск смысла безопасности бессмыслицы.

Сопротивление онто-антропо-био-циду начинается не с политики и не с лозунгов, а с восстановления вертикали: с возвращения себе права на трансцензус, на целостность, на само бытие. Человек начинается там, где кончается гарантированная безопасность, — там, где он снова смертен, свободен и потому по-настоящему жив. Отказаться от этого права ради обещанной безопасности — значит согласиться на самый тихий и самый полный из всех тоталитаризмов: тот, в котором уже некому будет заметить, что он наступил.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

• Барт Р. Смерть автора // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. — М.: Прогресс, 1994.
• Докинз Р. Эгоистичный ген. — М.: Мир, 1993. (Dawkins R. The Selfish Gene. — Oxford: Oxford University Press, 1976).
• Лем С. Осмотр на месте / пер. с польск. К. Душенко. — М.: АСТ, 1982.
• Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. с фр. — СПб.: Алетейя, 1998 (Lyotard J.-F. La condition postmoderne. — Paris: Minuit, 1979).
• Маркузе Г. Одномерный человек. — М.: REFL-book, 1994. (Marcuse H. One-Dimensional Man. — Boston: Beacon Press, 1964).
• Маркузе Г. Репрессивная толерантность (Marcuse H. Repressive Tolerance // A Critique of Pure Tolerance. — Boston: Beacon Press, 1965).
• Ницше Ф. Так говорил Заратустра. — М.: Мысль, 1990.
• Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. — СПб.: A-cad, 1994. (Foucault M. Les mots et les choses. — Paris: Gallimard, 1966).
• Лейн М. М. и др. Потребление ультрапереработанных продуктов и неблагоприятные последствия для здоровья: зонтичный обзор эпидемиологических метаанализов // BMJ. — 2024. — Т. 384. — e077310.
• Лазару Дж., Померанц Б. Х., Кори П. Н. Частота побочных реакций на лекарственные препараты у госпитализированных пациентов // JAMA. — 1998. — Т. 279, № 15. — С. 1200–1205.
• Макари М. А., Дэниел М. Медицинские ошибки — третья по значимости причина смертности в США // BMJ. — 2016. — Т. 353. — i2139.
• Старфилд Б. Действительно ли система здравоохранения США — лучшая в мире? // JAMA. — 2000. — Т. 284, № 4. — С. 483–485.
• Евростат. Статистика по годам жизни с хорошим состоянием здоровья, 2023 . — URL: ec.europa.eu/eurostat.
• Всемирная организация здравоохранения. Лечение без вреда: Глобальная инициатива ВОЗ по обеспечению безопасности пациентов. — Женева: ВОЗ, 2017.

При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media