ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ: вспоминают дети войны (Часть IV)
Ребенок на пепелище, 1941 год / versii.cv.ua
Публикуем четвертую часть воспоминаний ветерана труда из Одессы, Данилова Михаила Ивановича, чье нелегкое детство пришлось на годы страшной Второй мировой войны.
М
ай месяц не согревал наши спальни через толстые стены Даниловского монастыря и было очень холодно. Чтобы согреться, мы садились на пол друг за другом и пели грустные блатные песни, в которых выражалась сиротская тоска по своим родителям.
Из Даниловского приемника нас рассылали туда, где мы жили до войны и несколько человек вместе со мной отправили в город Минск. Так, спустя много лет, я вернулся в родной город, где сопровождающий воспитатель передал нас в Минский детприемник.
Я не знал ни одной улицы в Минске, кроме улицы Максима Горького, №37 или 38, где раньше стоял мой дом и жила моя семья, и куда я ходил каждый день из детприемника. Я стоял возле своего сгоревшего дома целыми днями в надежде, что кто-то из моих родных придет к нему. Шли дни и недели, но никто не приходил. Надежды, что кто-то из моей семьи остался в живых, не стало.
Из приемника был дан запрос в соответствующие органы, не проживают ли мои родные в городе, но пришел ответ о том, что Рабинович Хаим, Рабинович Доба, Рабинович Тывал, Рабинович Бронза и Рабинович Майя в городе Минске не проживают. Моя единственная мечта во время войны — найти своих родителей — не осуществилась. Я старался не плакать, только слезы отчаяния промывали мои глаза и катились по лицу.
От досады мое поведение стало неуправляемым и меня под охраной отправили в Могилевскую детскую трудовую исправительную колонию, определив на месте в 10-й отряд. Мы изготовляли из глины собачек, кошечек и других животных, потом их обжигали, красили и вывозили из колонии. Кормили хорошо, одного хлеба давали по 900 грамм на человека, а в детдоме — только по 500 грамм, хотя мы там тоже работали — собирали колоски пшеницы для колхоза.
В колонии мы, малолетки, жили и работали за колючей проволокой и высоким забором. По всему периметру колонии стояли вышки с часовыми, которых мы называли «попугаями». Иногда, ради забавы, мы поджигали ватный матрас, облитый керосином и кидали под вышку. Интересно было смотреть, как часовой поднимал стрельбу, бежал к вышке караул, а мы в это время прятались.
В выходные дни мы делали себе татуировки. Тремя связанными иглами кололи себе разные рисунки, а в качестве туши использовали капли жженой резины. Обычно, это были могильные кресты, змеи на мечах, разные цветы или надписи, типа «не забуду мать родную».
Кроме нас в колонии еще были малолетние немецкие военные преступники — диверсанты. В оккупированных районах нашей страны, немцы в свои спецшколы брали обычно деревенских детей. Немецкие и бывшие советские офицеры обучали их диверсионному, подрывному делу. Кроме того, им прививали ненависть к советскому режиму.
Одни выпускники этих школ перенаправлялись через линию фронта в наш тыл, где бросали в бункера паровозов динамит, замаскированный под уголь, попадая в топку паровоза этот «уголек» взрывался и эшелон вместе с техникой и людьми летел под откос, другие — внедрялись в партизанские отряды и выдавали фашистам их расположение. Много разных диверсий совершали эти «гитлерюгенды», как мы их называли в колонии, против нашей страны, в которой появились на свет.
После работы мы шли в жилую зону, где мой взгляд упирался в серый забор с колючей проволокой, ограничивающий мою свободу. Над огромной территорией колонии было голубое небо без колючей проволоки, глядя в которое, мы, малолетние преступники, мечтали о свободе, которая была для нас важнее всего. Доказывая свою правоту между собой, мы говорили: «Век свободы не видать», подчеркивая этим, что свобода для нас была дороже всего. И моя мечта о свободе вскоре сбылась.
Один воспитатель жестоко избил одного из из нас, вызвав возмущение всей колонии, и началась буча, в которой, правда, не участвовали «гитлерюгенды». Мы все ломали, крушили, жгли, потом кто-то крикнул: «Идем на прорыв!», и мы побежали к воротам. Я бежал вместе с братьями Цветаевыми и через открытые ворота, которые в суматохе бунта забыли закрыть, мы вырвались на свободу. В нас никто не стрелял. Если бы с нами бежали «гитлерюгенды», то наверняка, без стрельбы бы не обошлось.
Мы втроем добежали до железнодорожного вокзала и вскочили в отходящий поезд, который и довез нас до Ленинграда. Только я распрощался с братьями, как появились милиционеры, подошли ко мне и спросили, где я живу. Так как я ничего вразумительного им не ответил, меня забрали в отделение, где у меня попытались выяснить, как меня зовут.
И, чтобы меня не отправили назад в колонию, в 1945 году, в возрасте 13-ти лет, я изменил свои фамилию, имя, отчество и национальность. Не стало на свете еврея Рабиновича Бориса Хаимовича, а появился русский Данилов Михаил Иванович. Я не полностью отказался от своего еврейства. Во всех анкетах и автобиографиях я всегда писал, что мать у меня еврейка.
С этими данными я был отправлен в Ленинградский, а после в Гатчинский детский приемник, где я пробыл 6 месяцев и чуть было снова не загремел в колонию.
При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media
Выделите текст и нажмите Ctrl + Enter
