БОРИС БАРСКИЙ: «Смех — это когда душа все еще дышит»

Борис Барский. Автор фото: Дмитрий Скворцов

КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ

Имя: Борис Барский

Дата рождения: 22 сентября 1959 года 

Место рождения: Одесса, Украина

Профессия: Народный артист Украины, режиссер, поэт, инженер-физик

Борис Барский — Народный артист Украины, актер, режиссер, поэт и директор легендарного одесского театра «Дом клоунов». Один из основателей и яркое лицо культового телепроекта «Маски-шоу», ставшего символом одесского юмора и театрального абсурда 1990-х годов. Окончив Одесский политехнический институт, а затем ГИТИС по специальности «режиссура эстрады и массовых представлений», Барский навсегда связал свою жизнь со сценой. Он — автор нескольких поэтических и прозаических сборников, в которых соединились ирония, лиризм и тонкая философия улыбки. Сегодня Борис Барский продолжает руководить театром, играть на сцене и оставаться преданным своей вере в смех как в силу, которая помогает жить и не терять человечности.

Стоит только открыть дверь — и ты уже в другом измерении. Мой взгляд скользит по стенам, где все живое — фотографии, автографы, афиши, шутки, — ты мгновенно оказываешься в особом мире. Мире юмора, масок, мире Бориса Барского. Все вокруг — настоящее, чуть ироничное, но бесконечно доброе. И неважно, называем ли мы это «Домом клоунов» или Театром «Маски», — все равно понятно, что мы пришли туда, где смех звучит так естественно, будто это и есть жизнь.

Борис Барский встречает в кабинете своей широкой фирменной улыбкой, обязательно — с комплимента. Он заканчивает разговор с предыдущим гостем и тут же, мягко и естественно, вплетает тебя в беседу.

МЕЖДУ РЕПЛИКОЙ И ОТЧЕТОМ

Светлана Павлянчина: Когда попадаешь в ваш театр, чувствуешь пространство тепла, доброты, немного хаоса, воспоминаний. Это ощущение дома — результат замысла или природа театра?

Борис Барский: Это наш воздух. Все, что здесь, имеет значение: стены, автографы, фотографии, вещи. Каждая подпись — история, каждый предмет — память. Здесь все заряжено энергией людей, которые проходили через этот дом.

С. П.: Борис, а что для вас самое дорогое здесь, в этом кабинете?

Б. Б.: Наверное, эти шевроны и благодарности. Их много, от разных воинских частей. Есть особенные. Одна — от Валерия Залужного, прислал лично. А вторая — от Александра Усика, с его автографом. Я ведь всем говорил с самого начала: «Мы обязательно победим — это даже не обсуждается! И после победы весь наш театр станцует гопак». Усик, когда побеждает, всегда пляшет гопак. Так вот, я подумал: «Почему бы не станцевать всем театром? Да не только театром, а всей Одессой. А потом — всей Украиной!» Представляешь: миллион людей, один гопак. Это же можно в Книгу рекордов Гиннесса. И Усик где-то услышал про эту мою мечту, через знакомых передал: «Барскому привет!» Вот такая история — простая, но до мурашек.

С. П.: На стенах много фраз и коротких выражений. «Тот, кто пашет и кует, тот кует и пашет. А кто пляшет и поет, тот поет и пляшет». «Искусством нельзя обладать, ему можно только отдаться». Что это?

Б. Б.: Это мои мотиваторы. Когда стал директором — а я ведь артист, не директор, — у меня не было ни жилки коммерсанта, ни привычки к «бумажной жизни». Все развивалось, как чувство юмора, — постепенно. В какой-то момент начали приходить чиновники с проверками — по электрике, по пожарной безопасности. Один из них спросил меня, как необходимо себя вести при ядерном взрыве, а я ему ответил: «Да ничего не надо делать. Просто встаньте у стенки в профиль — чтобы хотя бы портрет остался»!

Я стал замечать, что все они одинаково оттопыривают карманчик. Ну и придумал: пусть садятся, а я отойду «на три минуты». Они ждут — и начинают читать эти фразы на стенах. Возвращаюсь, а передо мной уже другие люди — чуть добрее, спокойнее. И можно разговаривать. Юмор, терпение и несколько надписей помогают управлять театром. Иногда друзья приносили фразы, иногда коллеги: «Не будь умнее, чем ты добр», «Сначала выдохни, потом думай», «Еж — птица гордая, пока не пнешь — не полетит».

С. П.: Есть фраза, которую вы не любите?

Б. Б.: Есть. «Не тряси зеленую яблоню — когда яблоко созреет, оно упадет само». Вот не переношу. Но она работает! Хочешь быстро — не получится. Все дозревает тогда, когда должно.

С. П.: Быть директором и не потерять в себе артиста — это вообще возможно?

Б. Б.: Став директором, я поначалу не понимал, что это работа с утра до ночи. Тут все — твоя ответственность. То крыша потекла, то плитка треснула, то унитаз протекает. Думаю, артист может сыграть кого угодно — даже сантехника. Главное — не потерять вдохновение…

С. П.: А сколько лет вы уже преданы театральному искусству? И когда впервые почувствовали, что отдались ему по-настоящему?

Б. Б.: Пожалуй, когда стал артистом. Хотя по первому образованию я инженер — закончил институт в 81-м, три года проработал в Южном центре стандартизации и метрологии. А потом на Новый год нас пригласили в филармонию. Я уже играл на сцене, а днем ходил к начальству — уговаривал, чтобы отпустили. Они говорят: «Государство на твое образование деньги потратило, ты должен отработать». А я отвечаю: «Так я и буду работать — только на другом фронте, артистическом».

С. П.: В театральный вы пошли позже?

Б. Б.: Потом. Это было уже второе образование. В 17 лет я вообще не знал, куда идти. Учительница в школе говорила, что меня надо в интернат для умственно отсталых (смеется). Но я ей это давно простил. Тогда главное было — чтобы было высшее образование и военная кафедра, чтобы не забрали в армию. Да и без любви не обошлось. Когда готовился к экзаменам, понравилась девушка — она поступала на энергетический. Я решил податься за ней. Не угадал. Она пошла на теплоэнергетику, а я — на атомную, где балл был ниже. Так что греться пришлось уже в лучах сцены.

КОГДА ЗРИТЕЛЬ — СОАВТОР

С. П.: Кажется, театр «Дом клоунов» стал живым символом Одессы — не памятником, а именно такой действующей радостью.

Б. Б.: Приятно слышать. Я ведь тоже так думаю. У меня сразу крылья вырастают, когда вижу, что зритель улыбается, ему нравится. Одесса всегда умела смеяться. Даже когда нельзя. Это особенность города. Наш юмор — понятие отдельное. Это стиль мышления. Это не про анекдоты, а про способность смеяться сквозь слезы. Это Бабель, Жванецкий, Голубенко. Это умение сказать правду, не обидев. Это доброта, завернутая в иронию.

Теперь у нас в зале — и одесситы, и херсонцы, и николаевцы. И все смеются. Юмор объединяет лучше любых лозунгов. Здесь у нас все живое, теплое. Особенно перед спектаклем — кто-то болтает, кто-то обнимается, кто-то шутит. Даже выставка картин кошечек «Котогалерея» у нас особенная: Олечка Яровая делает их из старых трудовых книжек, газет, билетов.

С. П.: В каждом городе зрители смеются по-разному. Где-то — тихо, где-то — до слез. В Одессе смех живет как родной язык. Вы чувствуете эту разницу?

Б. Б.: Конечно. Одесская публика — она моментальная. Южный темперамент. Она мгновенно считывает шутку, может перекричать актера, может подсказать. А вот когда начались военные события, Одесса приняла людей, которые уезжали из своих городов, бросали дома, бизнесы. И теперь приходят к нам новые зрители — они другие. Они смеются, но тише. Как будто боятся помешать. Ты видишь, что им смешно, но они сдержаны. Потом встают, аплодируют — и это особенная благодарность. Глубокая.

С. П.: Сейчас время, когда смеяться стало труднее. Что изменилось в вашем чувстве юмора за последние годы?

Б. Б.: Отношение к юмору поменялось. Есть темы, на которые раньше можно было шутить, а сейчас — нет. Я избегаю даже намеков на черный или кровавый юмор. Зачем? Сейчас важнее говорить о том, что лечит. Мы живем в двоичном мире: есть добро и зло, свет и тьма, смех и боль. Но когда все слилось в один сплошной негатив — нужен кто-то, кто вернет улыбку.

Когда началась война, театр закрылся. Все театры закрылись в 2022-м, и я приезжал сюда, в пустой зал, просто посидеть. Тишина, темно, ни звука, ни детского смеха. Я чувствовал себя в морге. Потом понял: нельзя ждать. Театр частный — значит, могу открыть его сам. Я не стал афишировать, просто написал в соцсети. Три сольных спектакля. И вдруг — полный зал. Люди пришли, и я еще не успевал шутить, а они уже смеялись. У них была жажда смеха. После этого я понял: юмор — это не украшение жизни, это дыхание.

Был за это время один уникальный по атмосфере спектакль. Когда свет отключили, и мы играли «Рыжий город» при свечах и фонариках, зрители не хотели уходить. Наверное, потому что дом — это не стены и не свет, а люди, которые остаются вместе даже в темноте. И эта правда — про внутренний свет.

С. П.: Если театр — это зеркало эпохи, то каким вы чувствуете сегодняшнее время на сцене? Оно стало громче, тоньше или, может быть, абсурднее?

Б. Б.: Наверное, все сразу. И громче, и тише, и глубже. У меня самого мировоззрение меняется — как и у всех. Мы становимся философичнее. Начинаем воспринимать жизнь как нечто очень хрупкое: вчера уже нет, завтра может не быть. Остается одно — наслаждаться каждым мгновением. Просто жить его до конца, с улыбкой. Потому что ничего страшнее нет, чем когда у тебя крадут жизнь — твое время, твое чувство, твою радость.

С. П.: Раньше вы проводили детские фестивали, фестивали комедии — театр буквально кипел жизнью. Все бурлило. Что осталось от того времени? Эта атмосфера вас напитала, живет сейчас в вас?

Б. Б.: Конечно, живет. Тогда все дышало — и стены, и люди, и дети. Много фестивалей проходило — особенно детских. Я иногда прихожу к одиннадцати, а они уже с восьми утра тут. Охрана, администраторы, сотрудники — все измучены, а дети носятся, смеются, щебечут. Я захожу, слушаю и думаю: «Как же здорово! Такая атмосфера!» А они мне в ответ: «Да, с восьми утра!» (улыбается). Это живое. Настоящее.

Проводили фестивали Comediada — международные, на мировом уровне. Участники приезжали из тридцати стран мира. В жюри был сын Чарли Чаплина, Юджин, который подарил фото отца. Продюсеры Cirque du Soleil отбирали у нас клоунов, подписывали контракты. На квадратный сантиметр было столько юмора, что воздух звенел. Люди еще до начала спектакля приходили и говорили: «Хочется улыбаться».

И сейчас, даже когда ничего подобного не происходит, я все равно чувствую этот заряд — от публики, от людей. Я же много общаюсь: из Франции, Грузии, Израиля, Нидерландов звонят, спрашивают, как мы живем. Я говорю: «Все будет хорошо, мысли материализуются. Думаем о победе — будем танцевать гопак». И каждый раз благодарю: за помощь, за то, что держимся вместе. Даже в магазине, когда подойдут: «Давайте сфотографируемся, мы волонтеры, сетки плетем…» — и ты понимаешь: это все одна энергия. Энергия жизни.

С. П.: Для вашего театра добро давно стало естественным состоянием. Помогать, делиться, поддерживать — будто часть вашей природы. Что для вас в этом самое важное?

Б. Б.: У нас родилась такая идея — объединить людей. Ведь не у всех есть возможность прийти в театр, купить билет, даже у одесситов. А есть те, кто живут далеко, за границей, но любят нас, пишут: «Мы выросли на ваших шоу». И вот мы предложили — если кто-то хочет помочь, пусть просто купит билет. А мы эти билеты отдадим тем, кто действительно хочет, но не может прийти. Как-то шли раздавать билеты в Горсад. Я выхожу из театра пораньше и вижу пару — муж и жена. Говорят: «Так здесь, оказывается, театр «Маски»! Мы даже не знали». А я: «Ну так приходите, завтра спектакль».

«Мы бы с удовольствием, — отвечают, — но мы из Херсона, у нас сейчас такой возможности нет». Я говорю: «Теперь есть. Пойдемте, я вас случайно встречу на акции — и подарю билеты». Так и сделали. На следующий день пришли, посмотрели спектакль, а потом нашли меня и говорят: «Спасибо! Мы уже забыли, как это — улыбаться». И подарили мне флажок Херсона — самое дорогое, что у них было. Я не хотел брать, сказал: «Пусть он останется у вас». А они настояли: «Нет, теперь он должен быть у вас». Вот такие моменты — ради них все.

С. П.: Можно ли сделать людей счастливее?

Б. Б.: Это стало труднее. Но все равно возможно. Человека нельзя сделать счастливым насильно. Ему можно только напомнить, что счастье — это не обстоятельства, а состояние. А счастливого человека невозможно обидеть, его можно только рассмешить! Когда человек заходит в театр, он ищет не просто смех. Он ищет подтверждение, что жизнь продолжается. Если после спектакля он хоть на секунду перестает бояться, снова улыбается — значит, театр жив, а мы сделали свое дело.

С. П.: Борис, от чего вы сами улыбаетесь? Что вас рассмешило в последний раз?

Б. Б.: Очень многое — особенно импровизация до выхода на сцену. Я смешливый человек по натуре, просто позитивный: просыпаюсь — рад, что проснулся. Для меня это философия — радуйся каждому мгновению. Окружаю себя позитивными людьми и держусь подальше от негатива. Я стараюсь жить так, чтобы рядом были те, с кого хочется брать пример, кого хочется обнять.

Международный конкурс рассказов «ОДЕСССИАДА»

С. П.: О, это фраза, кажется, Славы Полунина?

Б. Б.: Да, точно! Он всю жизнь окружал себя людьми, которых хочется обнять. И, наверное, поэтому от него всегда исходило то самое тепло. Мы со Славой много лет дружим, работали вместе. Он умеет притягивать к себе людей светлых, добрых, настоящих. У него это не поза — это принцип жизни. Мы не теряем связь — пусть и редко, видимся. Я знаю, что и он, и его команда за нас, за Украину, поддерживают, переживают. Даже издалека это чувствуется — как свет от человека, который умеет делиться радостью.

С. П.: Вы ездите с гастролями? Что сегодня дает вам сцена за пределами Одессы?

Б. Б.: Гастроли — это отдельная глава. Вот, например, Израиль. Планируем поездку в феврале. Там тепло, светло и много наших поклонников. Мы поедем туда со спектаклем «Ромео и Джульетта» — как раз на День влюбленных. Наши друзья там — продюсеры компании «Класс-Клуб Интертейнмент», хорошие люди, пригласили. Первый раз я поехал один, без звукорежиссера, без никого. Они сказали: «Ты справишься». Я сделал программу как стендап-шоу, все прошло хорошо. Потом говорят: «Теперь приезжай с коллективом». Я им объясняю, что это «за дороже», но они настаивают: «Теперь давай по-настоящему».

ЭПОХА ПОД «МАСКОЙ», ИЛИ СМЕХ ЭПОХИ VHS

С. П.: Борис, я давно хотела спросить: ваш узнаваемый логотип «Маски-шоу» — персонажи с разноцветными волосами, почти клоуны, почти панки — откуда он взялся?

Б. Б.: Это была идея Жорика, Георгия Делиева. Была середина 80-х. Мы тогда работали в филармонии. Жорик закончил строительный, архитектурный факультет, рисовал отлично, да и вообще, все делал нестандартно. Помню, на День комсомола пошел в парикмахерскую, сделал себе ирокез, выкрасился в оранжевый цвет — в 1986 году! Директор наш, увидев, заикаться начал: «Ты что, с ума сошел?!» А он спокойно отвечает: «Мне нравится. Жене нравится. Всем нравится. Только вам — нет». После этого из филармонии его, конечно, выгнали, но сам образ — остался. Потом мы втроем сфотографировались, Жорик, я и Оля Мезенцева. На фото — три клоунских профиля (типа Маркс, Энгельс и Ленин). И тут у Жорика появилась идея логотипа — профили «Маски-шоу». Так и остался этот символ — веселый, дерзкий. Наш знак свободы и самоиронии.

С. П.: Есть ли момент в истории «Маски-шоу» или раннего театра, который вы бы назвали точкой отсчета?

Б. Б.: Таких точек у нас было несколько. Знаете, мы когда поступили в ГИТИС, уже шесть-семь лет работали на эстраде, и опыта у нас было выше крыши. Все, что потом читали в учебниках, мы уже своими лбами пробивали на практике. Я помню, где-то прочитал, что любой нормальный коллектив живет три-пять лет — выполняет свою миссию и распадается. У нас не получилось. Мы цеплялись за все: делали пантомимические программы, «Атаку клоунов», ездили с гастролями, устраивали «бяки» — наши экспериментальные показы, в фильмах снимались.

После спектакля выходили в фойе гостиницы и устраивали мини-концерты для себя, для горничных, для тех, кто был рядом. А потом лучшие номера мы собирали и показывали друзьям в репзале — смотрели, что живет, что не работает. Каждый имел свободу экспериментировать и самовыражаться: кто-то писал стихи, кто-то делал выставки, играл панк-рок. Наверное, именно эта свобода и была нашей точкой отсчета. Мы просто никогда не ставили себе границ.

С. П.: Считаете ли вы, что публика была готова к «Маски-шоу», когда вы появились на телевидении?

Б. Б.: О, нет! Когда «Маски-шоу» только вышли, публика была не готова вообще. В газетах писали всякую чушь, нас ругали. А потом прошло время — и все перевернулось. Люди стали понимать. Мы ведь всегда экспериментировали. Например, спектакль «Ночная симфония» — психоделический перформанс. Первый раз сыграли — 80% зала ушло. Второй раз — через несколько лет — уже половина осталась. А потом люди стали писать, что это лучше любого наркотика. Это была идея Георгия Делиeва — он ставил, объяснять особо не любил: говорил просто: «Делай вот так». Я делал. Потом, когда посмотрел видео, понял: смысл искать и не нужно. Это как калейдоскоп — крутишь, а картинка все время меняется. В основе там была пантомима — живая, абсурдная, почти гипнотическая.

С. П.: Вы говорили, что проект «Маски-шоу» — очень дорогое шоу и сейчас повторить его нереально. Почему?

Б. Б.: Потому что мы делали все по-настоящему. Били машины, взрывали, рушили декорации, выполняли огромное количество трюков. Каждая серия — сотни сцен. Это было живое безумие, но настоящее.

С. П.: Когда смотришь ваши старые выпуски «Маски-шоу» — например, «Свадьбу» — поражаешься: сколько же там деталей, каждое движение, каждый взгляд — шутка. Это все было прописано или рождалось на площадке?

Б. Б.: Мы тогда могли два-три месяца только придумывать темы. Сидим, набрасываем: «Давай про больницу». — «Нет, про ГАИ». — «А может, про пожарных?» И вот так по кругу. Потом начинали снимать, и выяснялось, что на бумаге вроде смешно, а на площадке — не работает. И тут начиналась настоящая магия — импровизация. Кто-то предлагал: «А давайте совсем по-другому!» Вот из этого рождалось настоящее шоу.

У нас, например, Игорь Малахов — Гоша, который играл «Мафиози», — самый падучий человек на свете: мог упасть со второго этажа просто ради кадра. А у Делиева — железная выдержка: он сидел, все выписывал, контролировал. На одно шоу нужно было не меньше сотни смешных ситуаций. Сто! И все равно самые смешные рождались на площадке. Импровизация — вот в ней весь сок. Когда смех возникает не из сценария, а прямо из жизни.

С. П.: А кто сейчас работает с пантомимой — жанр еще жив или ушел?

Б. Б.: Жанр жив. Есть ребята, которые это делают очень мощно, — например, квартет пантомимы DEKRU в Киеве (потрясающие молодые люди), театр пластической комедии Mimirichi — «немые» артисты с кричащей мимикой, которые успешно работают в Европе. Но ткнуть пальцем в кого-то одного сейчас трудно: это не одна большая сцена, а много маленьких очагов — молодые коллективы, эксперименты. В общем, пантомима не умерла — она просто переродилась и живет в тех, кто не боится играть телом и придумывать новое.

С. П.: Есть ли в вашем театре место молодым?

Б. Б.: Конечно. Театр должен дышать, жить. Я всегда мечтал, чтобы здесь собирались самые лучшие. Чтобы сцена была открыта для всех, у кого есть свет. У нас играют и молодые актеры, и стендаперы, и ребята из других театров.

С. П.: Борис, вы часто говорите, что смех — универсальный язык. А что сейчас смешно людям? Что их по-прежнему объединяет?

Б. Б.: Знаете, сейчас в соцсетях много людей пишет: «Мы пересматривали ваши шоу — до сих пор смешно». А смешно, потому что мы сами кайф ловили от того, что делали. Если тебе весело — зрителю будет весело. Вот, например, у нас есть спектакль «Дикарь forever» — или, как мы его называем, «О чем молчат мужчины». Я за этой пьесой гонялся семь лет. Ее написал американский семейный психоаналитик Роб Бэйкер. На этот спектакль приходят семейные пары — настоящие, любящие и любимые, живые.

Эта пьеса идет в сорока странах мира, в Книге рекордов Гиннеса отмечена как самая долгоиграющая бродвейская постановка. И, что удивительно, в каждой стране публика смеется над одним и тем же — у всех все одинаково. Продюсер дал мне права и свободу адаптировать текст под наш юмор — потому что у нас все иначе: не американский, не европейский смех, а одесский. Он разрешил добавить от себя немного поэзии. Разрешил одно стихотворение, а я читаю два. Но это же правда — от этого спектакль только выиграл.

С. П.: Вы часто говорите, что все, что делаете, пропитано любовью. Это ваш творческий принцип?

Б. Б.: Это у меня еще от отца. Он говорил: «Все прекрасное делается с любовью». Делал паузу — и добавлял: «Посмотри на себя в зеркало». Вот эту фразу я потом вставил в спектакль. И она, по-моему, очень точная. Потому что, если без любви, — не получится ни шутки, ни сцены, ни жизни.

ЖИЗНЬ В АНТРАКТЕ

С. П.: Я, конечно, не могу не спросить о ваших стихах — ироничных, тонких, с тем самым фирменным юмором. В интернете нередко появляются ваши строки, короткие видео, рилсы с ними. А как сейчас? Пишется ли вам?

Б. Б.: Сейчас мне просто не до стихов. Хотя история с ними смешная. Большинство я писал на гастролях — чаще всего от тоски, от какого-то послевкусия сцены. Вот ты только что выступил, тебя все любят, аплодируют, а через десять минут — все, зал разошелся, ты один. И начинаешь фантазировать, чтобы не скучать. Прилетает муза, надиктовывает. Так появилось стихотворение «Вы лежали в гамаке». Мы тогда снимали в Саврани «Маски на пикнике», Наташа Бузько лежала в гамаке, я достал ручку и бумагу — и написал:

Вы лежали в гамаке
С сигаретою в руке
И невольно искривляли
Тело где-то в позвонке.

Вы лежали у реки,
Ни близки, ни далеки,
И губами выдували
Слюни, словно пузырьки.

Я хотел быть ветерком,
Я хотел быть гамаком,
Грудь Вам лапками царапать
Легкокрылым мотыльком.

Я хотел бы быть рекой,
Гладить Вас своей рукой,
Гладить волосы и тело —
Вот я ласковый какой.

Я хотел быть ветерком,
Я хотел быть мотыльком,
Только на хрен Вы мне сдались
С искривленным позвонком.

Прочитал Наташе — она улыбнулась и говорит: «Спасибо, ты добрый. Я тебя тоже люблю». Жена у меня всегда первая слушательница. Как-то написал стихотворение о любви — она спрашивает: «Ко мне?» Я говорю: «Нет». Она выдыхает: «Слава Богу».

С. П.: Ваши стихи — это оригинальный «барский» стиль и еще способ продлить хорошее настроение… Сборник «Лиризмы» освежает мозги, а «Черные котики» — гастрольный детектив.

Б. Б.: Точно. Есть еще «Понарошку» — это я для внуков писал, но взрослые смеются еще громче. Есть «Игра в классики» — пьесы, которые сохранили лучшие театральные традиции. Все книги живые, легкие, без занудства. Они, как и театр, — про радость, добро и немного сумасшествия. Если хочется прикоснуться к моему «лирическому безумию», как я его называю, пишите моей помощнице Алене (asmila.ok@gmail.com). Она знает, где они спрятаны, и отправит в любую точку мира — почта у нас, как и театр, работает с вдохновением.

С. П.: Что сегодня вдохновляет вас больше — море, город, люди или воспоминания?

Б. Б.: У меня еще дача очень хорошая есть — родительский дом жены. Я приезжаю туда — и могу пару часов просто посидеть, и ощущение, будто побывал в отпуске. Свежий воздух, птички поют, сверчки стрекочут, жабки квакают. Гармония. А еще я люблю медитацию, музыку включаю, сижу, думаю. Слушаю тишину. И мне там хорошо.

С. П.: А сейчас настоящая радость, маленькая, но искренняя — что для вас?

Б. Б.: У меня маленькая радость появилась в 2022 году, 5 апреля, — родилась внучка. Наконец-то случилось! Сейчас растет, и такая она… На украинском это «кумедна» — забавная, смешная. Как что-то «слепит» (в переводе с одесского — скажет) — это что-то! А вообще, моя радость в том, что живы и здоровы друзья, счастливы люди, которых я очень люблю. Если у них все хорошо — я счастлив вдвойне.

С. П.: Есть ли фраза или строка, которая вас сейчас поддерживает?

Б. Б.: Наверное, наши слоганы. «Мы умеем делать людей счастливыми», «Наш юмор лечит и жизнь продлевает». Но иногда бывает, что выплеснулся на сцене, насмешил всех, а потом три-четыре дня перерыв — и думаешь: «А надо это кому-то? Может, никому не нужно? Может, и ты никому не нужен?» Но потом останавливаешь себя: небо ведь есть всегда — просто иногда его закрывают облака. Они уйдут, и снова станет ясно. Главное — выйти на улицу, вдохнуть воздух, увидеть солнце. Особенно в Одессе — оно тут лечит лучше любого лекарства.

И пока Борис Барский говорит это — спокойно, просто, как будто между делом, — становится понятно: его философия действительно работает. Он живет так, как играет: с самоиронией, но без цинизма; с нежностью, но без жалости. В мире, где все день ото дня темнеет, он остается человеком света — тем, кто умеет нести радость.

При копировании материалов размещайте активную ссылку на www.huxley.media